Князь вошёл, окинул горницу быстрым взглядом, махнул рукой:

— Садитесь. За столом и поговорим.

Сам первым сел во главе, не глядя налил вина, выпил залпом, как пьют воду. Остальные потянулись следом, рассаживаясь, стуча лавками, звякая мисками. Сергей опустился рядом с Артёмом, напротив Гуннара, который поднял глаза и хмуро посмотрел на него.

Какое-то время все молчали, запихивая в себя разносолы. Стучали ножи, скребли ложки, с сухим треском ломался хлеб.

Потом Владимир отставил чашку с мясом, взял в руку кубок и поднялся. Остальные, по привычке, начали вставать, но он махнул рукой:

— Сидите.

Все замерли. Князь помолчал, глядя куда-то поверх голов, в тёмный угол, где дрожали тени от свечей. Заговорил, не повышая голоса.

— Пью за павших, — произнёс он. — За тех, кто не дожил до этой ночи. Пусть там, — он задрал глаза к потолку, — им будет слаще, чем здесь.

Выпили молча. Налили снова.

Владимир не садился. Поднял кубок, посмотрел на Сергея, заговорил:

— Эту чарку пью за воеводу каменной крепости и за его гремящее оружие.

Сергей поднялся, чувствуя на себе взгляды, взял кубок. Все выпили. Он сел.

Владимир продолжал стоять. Налил себе ещё. Поднял кубок, посмотрел на вино, будто видел в нём что-то, чего не видели другие.

— А теперь, — произнёс он, и голос его зазвенел, — за то, что с этим оружием мы захватим весь мир. И не будет на земле силы, что встанет против нас.

Первым подскочил Гуннар. Грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули миски и расплескалось вино.

— За Русь! За князя! — заорал он и выпил залпом, опрокинув кубок.

Ближники застучали кулаками по столу, загудели, задвигались. Владимир стоял, запрокинув голову, и смотрел на них с высоты своего роста, как смотрит вождь на племя, готовое идти за ним в огонь и в воду. Сергей сдержался. Ему мешало разделить этот порыв какое-то смутное чувство, что всё это добром не кончится. Но он смолчал.

Только выпил, как все, до дна, и взялся за куриную ногу.

Дальше разговор пошёл на бытовые темы. Владимир о делах не заговаривал, видимо, опасаясь чужих ушей, а может, просто не хотел мешать серьёзное с хмельным. Говорили о лошадях, обсуждая какие из трофейных коней лучше пойдут под пахоту, о погоде, о том, что осень в этом году наступит рано. Гуннар вставил пару слов о доспехах, Артём о качестве печенежских сабель, Ждан всё поддакивал, не забывая подливать вино. Бабка молчал, изредка бросая короткие реплики, от которых все замолкали на мгновение, но потом разговор разгорался снова.

Так и просидели до глубокой ночи. Сергей ушёл одним из первых, сославшись на рану. Никто не удерживал.

Следующий день прошёл в хлопотах и подготовке к тризне. Тела погибших уложили на погребальные костры, обложили сухим хворостом, пересыпали смолой. К вечеру, когда солнце начало сползать к горизонту, всё было готово. Дым от первых костров поднялся над полем ещё засветло, а когда стемнело, пламя взметнулось так, что осветило весь лагерь.

Люди стояли полукругом, молчаливые, суровые. Кто-то из дружинников негромко затянул грустную песню, её тут же подхватили, словно молитву.

Сергей стоял в стороне, у самой кромки света, и смотрел на огонь когда к нему подошёл Владимир. Заговорил он не сразу, сначала постоял рядом, тоже глядя в огонь. Потом тронул за локоть.

— Отойдём.

Сергей молча кивнул, и они двинулись прочь от костров, пока шум тризны не стал глуше.

Владимир остановился первым. Развернулся, посмотрел на Сергея.

— Хватит ходить вокруг да около, — негромко произнёс он. — Скажи прямо — ты со мной или сам по себе?

От такой прямоты Сергей опешил. Владимир не торопил.

— Ты же знаешь, князь, — наконец произнёс Сергей, не поворачивая головы, — я всегда там, где бьют наших врагов.

— Это не ответ, — усмехнулся Владимир. — Мне не так важно кто встанет со мной в бою, как важно кто будет рядом, когда дойдём до конца, и кому достанется мир, который мы перевернём.

— До конца ещё дожить надо, — осторожно сказал Сергей. — А мир, он… он большой. Его не перевернуть ни за один поход, ни за два.

— Вот и я о том, — подхватил Владимир. — Нужно, чтобы рядом был тот, кто не за копейку, а за… — он замялся, подбирая слово, — за всё.

Сергей наконец повернулся и встретил взгляд князя.

— Я и так рядом. Иду с тобой, ем твой хлеб, лью кровь за твоё дело. Чего ещё ты хочешь?

Владимир шагнул ближе и понизил голос.

— Хочу, чтобы ты не ушёл, не сел на свой корабль и не растворился в тумане. Хочу чтобы ты остался со мной и стал мне братом, князем моей новой земли.

Сергей выдержал его взгляд и чуть качнул головой.

— Я не гожусь для теремов, князь. Я человек войны. Моё место там, где дым и железо.

Владимир сжал челюсти.

— А если я скажу, что войны ещё на наш век хватит? И после болгар и печенегов будут другие города, другие земли? Что впереди столько, сколько не каждому на роду пережить?

Сергей вздохнул. Ему не хотелось ни ссориться, ни давать клятв, которых он не сможет сдержать.

— Тогда и поговорим, когда эти земли покажутся, — произнёс он и посмотрел князю прямо в глаза. — А пока, княже, дай мне делать то, что я умею. А я уж постараюсь, чтобы к тому разговору мы оба дожили.

Владимир помолчал, потом кивнул.

— Добро. Я запомню твои слова.

Владимир ушёл, а Сергей задумался, и задумался крепко. Стать братом? Ему? После того, как он убил двоих своих братьев, он предлагает занять их место. Чтобы что?

Вопрос этот был не риторический. Сергей слишком хорошо знал князя, чтобы не искать в его словах двойного дна. Владимир не из тех, кто раздаёт клятвы от щедроты душевной.

Он знает, что мне известны все секреты. Знает, что я могу дать ему всё прямо сейчас. И в то же время опасается. Ему наверняка доносили, что производством занимаются учёные люди, и не факт, что воевода сможет повторить их дело. Оно и на самом деле так. Порох — смогу, тут не вопрос. А вот с литьём пушек — извините. Ни печь построить, ни руду подобрать, ни тем более залить. Тут одной смекалки мало, тут нужны знания, какие у меня есть лишь в общих чертах.

Он усмехнулся про себя. Владимир, конечно, этого не знает. Но чувствует. И это его сдерживает. Как и то, что он не один в этом мире, что есть ещё ромеи, есть норманны, есть другие силы, которым мы можем предложить то же самое, и тогда расклад изменится. Поэтому князь и медлит, хотя наверняка не раз прикидывал, как можно очень просто решить этот сложный вопрос.

Сергей поёжился, потоптался на месте, посмотрел туда, где в последний раз мелькнул силуэт князя. Потом побрёл обратно, к людям, к шуму тризны. Одно он понял точно: братом Владимира он не станет. Ни к чему ему эта честь.

Отплыли рано утром, ещё до рассвета, когда небо только начинало сереть над морем. Сергей стоял на корме, кутался в плащ и смотрел, как тает в дымке берег. Прощание с Белгородом вышло скомканным — Ждан что-то говорил, кланялся, но Сергей почти не слушал. Хотелось одного: поскорее уйти в море, где воздух чистый и нет запаха горелой человечины.

К вечеру добрались до деревни, где оставили лесорубов. Ещё с воды было видно, что сработали они на совесть. У берега, насколько хватало глаз, лежали штабеля бревён — ровные, очищенные от веток, уложенные в несколько рядов.

Сергей сошёл на берег, поздоровался со старостой, и не разводя речей, отдал топоры, те, что купили за серебро в Белгороде, и щедро добавил монет.

Староста степенно поклонился, пообещал, что к утру плоты будут готовы, и Сергей вернулся на корабль.

На следующее утро эскадра выдвинулась к Змеиному. К каждому кораблю прицепили плоты — всего больше пяти сотен брёвен. Шли медленно, совмещая паруса с веслами. Волна била в брёвна, плоты рыскали, натягивали канаты, и корабли, как упряжные лошади, с трудом тащили груз. До цели добрались лишь к вечеру, хотя расстояние было совсем небольшим.