— Что за памятники? Солдат-освободитель? Когда и за что их поставили?

— Скоро будет война, товарищ майор. Её назовут Великой Отечественной. Погибнет за четыре года свыше двадцати миллионов граждан Советского союза. Кто-то пишет про двадцать четыре, кто-то про двадцать восемь. Памятники станут ставить после неё в честь героизма и самопожертвования бойцов, которые будут освобождать захваченные города…

И вновь мне пришлось показывать мужчине новые видео и фотографии. Увы, но на тему ВОВ материала у меня было очень мало. Больше половины данных — это клипы с использованием документальных кадров. В какой-то момент засигналила батарея сотового, предупреждая о снижении заряда до десяти процентов. Телефон и так был заметно посажен. А просмотр фото- и видеоизображений забрал львиный остаток заряда. Повербанк был пуст ещё в момент магического перехода. Я все силы бросил на подготовку к магическому ритуалу и незаметному изъятию бандитских вожаков.

— У меня есть солнечная панель, чтобы зарядить батарейку. Нужно только выйти под солнце, — сказал я майору.

— Идём, — без единого сомнения произнёс тот.

Через десять минут мы с ним устроились на большом лугу рядом с селом. Сопровождение особиста с милиционером разогнали детей, следящих за пасущимися козами и телятами. А потом они встали в оцепление, не подходя к нам ближе чем на полсотни метров.

Показывая кадры будущей войны, я попутно рассказывал о том, что знал про неё. Точных дат я помнил мало. Но основной ход войны более-менее знал. Майор прикипел взглядом к одному из клипов, где под переливы гармошки вздымалась земля от взрывов снарядов, шли бесконечные колонны улыбающихся немцев, горели на поле советские и немецкие танки с лежащими возле них убитыми танкистами. На колонны беженцев и взятые крупным кадром плачущие лица женщин, на детей, стоящий на фоне горящих изб или рядом с мёртвыми матерями. На стрельбу прямой наводкой из орудий на городских улицах с длинными немецкими названиями на указателях, на перебегающих через улицы советских автоматчиков, на бойца в телогрейке, вставляющего древко красного знамени в крепление на вершине рейхстага, на толпу советских солдат с радостными улыбающимися лицами, стреляющими в небо на ступеньках полуразрушенного Рейхстага.

'По плачущей земле не чуя сапогов

Наш обескровленный отряд уходит от врагов…'.

— Когда начнётся война? — сиплым, будто ему сдавили горло, голосом спросил он.

— Ранним утром двадцать второго июня сорок первого года.

— Через четыре дня⁈

Я вздрогнул и уставился на него:

— Что⁈

— Сегодня восемнадцатое июня. Сорок первый год…

ГЛАВА 5

Глаза не открывались, самочувствие было отвратительным, а внутри тела и вокруг него находилась боль. Захотелось застонать, позвать на помощь, пошевелиться, да хоть что-то сделать… и не смог. Толком даже тело не ощущал, только боль, боль, боль. Она буквально поглощала меня, сжирала, занимала всего меня, сжигала любую мысль.

Но было и ещё что-то. Нечто странное, неотделимое от меня и одновременно кажущееся чуждым, не моим. Оно пробилось через боль. Через какое-то время до меня дошло, что это восстановилась энергия, которая поселилась во мне после ритуала с Книгой. А следом пришло понимание, что теперь я могу использовать наговоры, которые успел запомнить.

«Как же там, чёрт… а-а, вот оно. Троян, Троян, спали мою боль-хворобу, забери немочь, дай здравие, от круга, от солнца, тебе во славу!», — мысленно произнёс я. Это была моя последняя здравая мысль. После чего провалился в черноту забытья.

Когда вновь пришёл в себя, то почувствовал себя лучше. Намного. Ко мне вернулось ощущение тела. Прежняя яростная и всепоглощающая боль пропала. Если ранее меня терзала стая собак, то сейчас царапала и покусывала кошка, играясь.

Стоило мне зашевелиться, как рядом кто-то по-женски охнул и что-то забормотал. Слов, увы, не разобрал. А сам что-то сказать не мог отчего-то. Рот был будто закрыт кляпом.

Кто-то как услышал мои мысли. Ощутил на губах влагу. Всего несколько капель, но их хватило, чтобы смочить губы. Корка на них размякла, и я смог приоткрыть рот. И первое, что вырвалось:

— Пить…

— Бу-бу-бу, — пробубнила невидимая женщина. К губам аккуратно прикоснулось что-то твёрдое. Возможно, носик поилки для тяжёлых больных, каким я и являюсь на данный момент. Первый глоток воды я едва ощутил. Влага впиталась в пересохший язык, в нёбо, в дёсны. После него был второй, третий…

Стоило телу получить так необходимую ему воду, как организм включился. Первым вернулся слух, за ним зрение и последней заработала речь.

— Где я? — с трудом и очень тихо произнёс я.

— В госпитале, милок. Вчера тебя привезли всего пораненного и страсть каким обожжённым, — ответила женщина, которая поила меня из небольшого белого чайничка, кажется, фарфорового или керамического, с длинным тонким носиком. Подробно рассмотреть собеседницу не получалось. Зрение было размытым, словно я вынырнул из воды или нацепил на нос дедовы очки с диоптриями + 7.

— Как… я… тут… оказался?

— Привезли тебя к нам в большой спешке. На вас с бойцами напали бандиты. Кого-то убили. Слышала, что высокого командира из энкавэдэ тяжко ранили. Ну, и тебя. Командира-то увезли на аэродром и повезли чуть ли не в саму Москву, а тебя приказали к лучшему доктору отправить. А такой у нас только товарищ Голиков. А он уехал в крепость в госпиталь…

— Зинаида Марковна, — внезапно раздался чуть поодаль мужской голос, — как он?

— Очнулся, Владимир Алексеевич. Я его напоила только что.

— Много?

— Да со стакан будет.

— Тогда пока хватит.

Новым участником оказался тот самый лучший доктор Голиков Владимир Алексеевич. Специализировался он по ожоговым травмам. В ходе разговора с ним я узнал, что во время нападения попал под бутылку с самодельной горючей смесью из бензина. Горючая жидкость облила меня всего спереди и вспыхнула. Находился я в этот момент в легковой машине, и из-за этого пострадал очень сильно. Ожоги получил по всему телу: голова, лицо, шея, руки, живот с ногами, а ещё и дыхательные пути. Никто не верил, что я выживу. Даже просто пережить дорогу из больницы в больницу я по всем признакам не должен был. Пока меня доставили с места нападения к первому врачу, пока перевезли к другому. Потом узнали о приказе раненого майора НКВД, что меня нужно хоть с того света забрать и поставить в строй и отправили в брестскую крепость к Голикову. Другого подходящего специалиста по моим проблемам на пару сотен километров в округе не было. Времени на всё это ушло уйма.

«Как же так? Почему я ничего не помню про нападение? — задумался я, слушая рассказ доктора. — Это из-за шока? Травматическая амнезия? Разум решил убрать страшные воспоминания о том моменте, когда горел заживо?».

А вот почему выжил — это известно. Но только мне одному. Спас меня тот самый первый наговор, который я наложил на себя ещё в будущем. Перед переходом решил подстраховаться и защитить свою жизнь. Судя по тому, что мне досталось по полной и неизвестно как быстро восстановлюсь, наговор я выбрал не самый удачный. Жизнь-то он мне спас, тут и спорить не имеет смысла, да вот только уложил в больничную койку чуть ли не калекой. Впрочем, никакого ужаса от ситуации не было. Лёгкий страх, досада со злостью были, но не ужас. Я владел достаточным количеством наговоров и заговоров, чтобы быть уверенным — выздоровею! Вон всего несколько часов назад во мне чуть душа теплилась. Сил хватило только на одно заклинание. А сейчас чувствую себя на порядок лучше. Силы появились в том числе и на беседу с доктором. Вот только память… с ней имелись проблемы.

С другой стороны, встречу с майором и наш с ним долгий разговор я отлично помнил. На тот момент я был счастлив, что меня не посчитали сумасшедшим, шпионом или просто странным человеком со странными вещами, от которого следует избавиться, от греха. Сейчас же, всё хорошенько взвесив и проанализировав, вдруг подумал, что сотрудник самой пугающей структуры Советского Союза вёл себя так, словно искал встречи со мной и был рад, что она, наконец-то, состоялась. Такое хорошее отношение, покладистость и дружелюбие свалить на технические новинки, оказавшиеся при мне, так просто не могу.