В КБ меня взяли скорее из жалости. Главный инженер когда-то знал моего отца, знал, кем я был до того, как покатился под откос. Роман поручился за меня своей головой. Я помню, как он сказал: «Он гений. Просто сломался. А гениев нельзя выбрасывать. Даже сломанных, их надо чинить. Инженеры мы или кто.».

Три месяца я держался. Три месяца не пил, работал, дышал. Три месяца снова чувствовал себя человеком. А потом случился тот черный день. Это случилось внезапно.

Я видел, как они горели. Роман стоял у пульта, лицо его было белым, глаза расширены от ужаса. «Лёха, быстрее отключай, сейчас рванёт к чёрту!» За ним — ещё двое, наши ребята из смены. Я рванул изо всех сил к щитку, но было поздно. Я катастрофически не успевал. Вспышка. Грохот. И тишина.

Я видел их лица в последнюю секунду — искажённые, освещённые пламенем. Я слышал крик Романа, который захлебнулся в грохоте. А потом огонь накрыл и меня. И всё исчезло.

Там, на Земле, я вроде как умер. И по непонятной для меня причине оказался здесь. В этом неприветливом мире, где нужно бороться за каждый прожитый день.

Здесь я стал Лексом. Здесь я застрелил человека, чтобы спасти Айрин. Здесь мои руки оказались в крови. И вечно болящая голова — но теперь не от выпитого, а от битв, которые я не выбирал, но которые постоянно преследовали меня. За людей, которые доверились мне.

И что изменилось?

Роман когда-то сказал: «Лёха, ты бы хоть раз отключил голову и включил сердце». Я тогда отшутился. А через три дня он сгорел заживо вместе с ребятами, которых я даже не успел узнать, как следует — только имена, только лица, только запах гари, который преследует меня до сих пор.

Теперь я смотрю на Айрин. Она спит, её пальцы чуть заметно сжимают край одеяла. Даже во сне она — остается принцессой и воином. Даже во сне готова к бою. Я помню, как впервые увидел её на невольничьем рынке, когда стоял на помосте: грязную, измученную, с глазами, в которых горел такой огонь, что мне стало страшно. Не за себя — за неё. За то, что этот огонь может сжечь её изнутри раньше, чем она доберётся до врагов.

Теперь она спит рядом. И я боюсь не боли, к ней я уже привык и не такая уж она и сильная теперь. Не смерти. Не пыток, которые могут ждать меня в чертогах.

Я боюсь, что когда вернусь — или если вернусь, — то перестану понимать, какой кофе лучше: растворимый, который я пил на Земле, глядя в монитор, или тот, что варят гоблины на углях, с горьким привкусом дыма и какой-то болотной травы.

Я боюсь, что снова подведу. Как подвёл Романа. Как подвёл тех двоих, чьи лица до сих пор стоят у меня перед глазами.

И всё же я иду. Потому что отступать некуда. Потому что Лада, маленькая девочка с куклой, держит Зураба за руку, смотрит на меня так, будто я могу всё исправить. Потому что Айрин целует меня перед боем, говорит: «Только попробуй не вернуться». Потому что Грым, спорящий со мной до хрипоты, всё равно делает всё, как я сказал. Потому что Клык никогда не говорит лишнего, но в бою всегда оказывается именно там, где он нужен. Потому что Шило прячет свою боль за дурацкими шутками про бабку.

Я верю в них. И поэтому я иду в портал.

Не чтобы стать героем. Не чтобы искупить вину — я знаю, что не искуплю её никогда. А чтобы они выжили, все они моя любимая, новые друзья и соратники. Чтобы Лада выросла и узнала, что такое свобода. Чтобы Айрин однажды проснулась не от кошмара, а от песни птиц за окном. Чтобы Зураб, снова научился улыбаться.

Там, в чертогах, меня ждёт не просто богиня. Там меня ждёт ответ на вопрос, который я боялся задать себе все эти годы.

А был ли я человеком на Земле?

Или только тут мне показали, что я из себя представляю?

Кадры из моей прошлой жизни, мелькают в сознании, наслаиваясь друг на друга.

Вот грязная кухня, пустая бутылка на столе. Лицо Романа, возникающее из темноты: «Всё, Лёха, хорош. Последний шанс».

Вот лаборатория КБ. Гул приборов. Смех ребят, которые пьют чай на ночной смене. А потом — вспышка, пламя, крик, который обрывается грохотом.

Вот клавиатура — старая, затёртая, сменяющаяся рунами Древних, высеченными в камне.

Вот лицо Романа, растворяющееся в дыму, — и рядом лицо Зураба, суровое, в шрамах, с той же болью в глазах.

Вот моя старая квартира — пустая, холодная, с немытыми окнами. Она исчезает, и вместо неё — наша база в горах: каменные стены, вечный холод, но внутри — люди, которые стали мне семьёй.

И в самом конце — маленькая Лада. Она держит свою куклу, Зураба за руку и смотрит на меня. Не как на героя. Не как на Наследника. Просто как на человека, который обещал вернуться.

Я открываю глаза. Айрин пошевелилась во сне, её пальцы нашли мою руку, сжали.

— Ты не спишь? — шепчет она, не открывая глаз.

— Сплю, — отвечаю я. — Просто... вспоминал.

Она не спрашивает что. Она просто прижимается ближе, и я чувствую тепло её тела — живое, настоящее.

Может завтра я уйду в портал. Завтра начнётся то, что может стать концом всего. Но сегодня я здесь. И этого достаточно.

Некоторые миры стоят того, чтобы за них умереть.

Но ни один не стоит того, чтобы в нём забыть, кто ты есть.

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Время: утро

Место: кузница Кор-Дума

Кузница просыпалась раньше всех на базе.

Кор-Дум загремел засовом, отворяя тяжёленную дверь, впуская в каменный мешок холодный утренний воздух, смешанный с запахом угля и окалины. Горн ещё спал, но старый дворф уже чувствовал, как жар гудит в костях — верный признак, что день будет долгим, жарким и плодотворным.

Он прошёл вдоль верстака, бережно поправил инструменты, разложенные в строгом порядке: молотки, клещи, зубила, пробойники. Каждая вещь на своём месте. Порядок. Порядок он и есть порядок — это то, что держит мир от конечного распада. Так учил его отец, так учил его дед, так учили всех дворфов от сотворения гор.

— Ну-с, — проворчал он в бороду, — начнём с благословения Кователя.

Он взял заготовку — полосу доброй стали, привезённой из Стальгорна в Механос ещё до всех этих событий с Лексом, Айрин и войной. А в итоге попавшая к ним. Хорошая сталь. Упрямая. С ней нужно говорить, а не просто бить. Кор-Дум взвесил её в руке, прикинул, куда ляжет первый удар, и уже занёс молот, когда дверь за его спиной неожиданно скрипнула.

— Уважаемый Кор-Дум!

Он вздрогнул, от неожиданности чуть не выронил свой любимый молот.

На пороге стояли трое. Те, кого он меньше всего ожидал увидеть в своей кузне.

Впереди — Грымза, племянник Зига, тощий, вертлявый, с вечно блестящими глазами и вертлявыми ушами, которые, казалось, жили собственной жизнью. За ним — двое его сородичей, такие же зелёные, такие же тощие, с такими же хитрющими мордами. Их звали Коростыль и Шустрый — Кор-Дум запомнил потому, что эти двое однажды пытались стащить у него его молот. Наивные. Молот весил больше, чем оба гоблина вместе взятые, но это их не остановило.

— Чего вам? — буркнул Кор-Дум с подозрением глядя на троицу зеленых.

— Мы это помогать! — радостно объявил Грымза, проходя внутрь так, будто кузница была его личной собственностью. — Лекс сказал: «Все должны помогать». А мы — значится тоже все. Значит, должны. Логично?

— Вроде логично, — проворчал Кор-Дум. — Только помогать вы не умеете. Вы умеете воровать, ломать и прятаться.

— Обижаете! — Грымза прижал руки к груди. — Мы ещё умеем торговать!

— И торговать вы умеете плохо. Зиг однажды продал мне «древний артефакт», который оказался ржавой кастрюлей.

— Но вы же купили! — заметил Шустрый.

— Я купил, потому что был в домну пьян! — рявкнул Кор-Дум. — И еще, потому что твой дядя сказал, что это «реликварий Древних»!

— А разве кастрюля — не реликварий? — искренне удивился Коростыль. — В неё же можно реликвии складывать!

Кор-Дум открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул.

— Ладно. Помогать, говорите. Вон меха. Видите?