К утру в Лаояне собирался дождь.

Дождь начался ещё в Лаояне и до Янтая дошёл с ним вместе.

Соломатин остался в Лаояне до утра; Волкова, Аскинадзе и Огнева отправили обратно тем же ездовым, что вечером привёз Григорьева. Поезд был интендантский — четыре теплушки и платформа с парусиной поверх ящиков. Огнев устроился у двери, шашку зажал между колен, кофейник без ручки сунул за пазуху и сидел, как сидят люди, у которых в кармане лежит чужая вещь. Кофейник в Лаояне Берсенева ему не отдала и не задержала: посмотрела на него один раз, кивнула, ничего не сказала. Огнев понял это как «несите обратно» и понёс.

Дождь шёл по крыше теплушки одной нотой, без перебоев.

К станции Янтай подошли в начале третьего ночи. Часовой у шлагбаума был не Долгушин — рябой, в широком капюшоне поверх фуражки; подобрался, отдал честь. Сапоги у него были в свежей грязи. Прошли молча.

У штабной палатки горел фонарь, плотно, без подскока. На столе, под журналом батальона, у самого края, лежал пакет: серая бумага, синий шнурок, две печати — крупная штаба указанной дивизии и поменьше, тонкого воска, личная.

— Привезли с поездом четырнадцать тридцать, — сказал Аскинадзе. — Я расписался. Курьер был обозный, под расписку с двумя печатями. Я в лагерь его не пустил, перебил у шлагбаума. Уехал в шестнадцать обратно.

— Хорошо.

— Я его не открывал.

— Я понял.

Лист был короткий — шесть пунктов плотным канцелярским почерком. Волков прочёл его подряд, взглядом артиллерийского командира; потом — медленно, глазами пехотного офицера, у которого батальон.

Первый пункт — координаты и стыки. Семнадцатого апреля, к шестнадцати, занять район отметки двадцать четыре и три, Сяомяоцзы, в трёх верстах северо-восточнее Кудяйцзы; за обратным скатом высоты, по фронту полтора версты, в глубину триста саженей. Справа — стык с третьим батальоном восемнадцатого полка указанной дивизии; слева — конно-сапёрный взвод первой армии. Полевой телефон — на наблюдательный пункт командира дивизии генерал-лейтенанта N через узел связи; фамилия стояла в самой бумаге, твёрдой штабной рукой.

Второй пункт — задача на восемнадцатое. Оставаться во втором эшелоне ударной группы центрального направления; в случае выхода частей первого эшелона к рубежу ручья южнее Кудяйцзы — выдвинуться в их поддержку по вспомогательной оси.

И — третий пункт. Ради которого был приложен тонкий лист «П-1».

«В зависимости от развития обстановки на правом крыле армий — задача батальона может быть переменена с центральной оси на содействие частям правого крыла, по особому распоряжению командующего, в направлении на север от исходного, через мост у деревни Сяохэ, с приданием на день предположительно одного эскадрона из конницы Ренненкампфа. Об этом — отдельным приложением П-1; до исполнения распоряжения — не доводить ниже офицеров батальона.»

В «П-1» были координаты моста, расчётное время прохода — четыре часа усиленным маршем — и условные слова: одно приходящее, одно ответное.

Волков прочёл «П-1» сухо, не задерживаясь. Положил оба листа рядом.

Постоял.

Это была та же мысль, что в поезде восьмого. Только сказанная другим человеком — на этот раз бумагой. На бумаге было написано «может быть переменена»; и формула «может быть переменена» в штабной бумаге означала не «возможно, но маловероятно», а — «по-всякому возможно, и в это уже работают». Иначе — приложений не пишут.

Демонстрация на правом крыле была сокращена. Тут штаб не лгал. Но генерал-лейтенант N держал отметку двадцать четыре и три не как центральный батальон второго эшелона, а как петлю: одной ногой в центре, другой — повёрнутую к мосту у Сяохэ. Туда шла северная дорога.

Двойной замах. Разом по обоим направлениям. И батальон в центре — это батальон, который с исходного снимут на правый, как только там что-то откроется.

— Огнев.

Огнев у полога поднялся.

— Вели Ржевскому быть у меня к шести. Аскинадзе — с пяти тридцати. Курапову — после Аскинадзе. Дебогорию — после Курапова. Свиридову — после Дебогория. Калачёву — последним; в семь.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И спать иди.

Огнев вышел, по дороге расправил один ус, не другой.

Аскинадзе ждал в проёме.

— Аскинадзе. В этом пакете два листа. Один — лицевой, с шапкой и подписью. Второй — приложение, без шапки. Лицевой утром на разводе: пункты с первого по четвёртый; пятый и шестой — для офицеров рот, тихо. Приложение — никому. Оно у меня.

— Понял.

— Завтра, после развода, до выхода в исходное — со мной отдельно полчаса. Без чая.

— Слушаюсь.

— И ещё. — Волков отложил оба листа. — Если нас завтра в шестнадцать поднимут с центральной оси, это будет не неожиданность. Я вам это говорю сегодня, чтобы завтра вы не оборачивались с вопросом в глазах. У вас в глазах в этот момент должны быть только направления.

Аскинадзе помолчал секунду. Это была не пауза непонимания.

— Я знаю, какой строй пойдёт куда надо. Я ваш строй знаю.

— Хорошо.

Аскинадзе вышел.

Волков потушил лампу не сразу. Достал из тонкой папки без надписи личный лист — на нём с пятнадцатого числа стояло семь строк. Прошёлся по строчкам глазами; не для того, чтобы дописать. Восьмая строка не пишется в день, когда штабная бумага только что подтвердила подозрение. Она пишется, когда приходит за ней материал, — а материала ещё не было. Был только лист, который ещё ничего не знал.

Положил лист обратно.

Потушил лампу.

Под левой ключицей было ровно. Не тёплая нота, не холодный участок: тихо. Он отметил это и не стал удерживать.

Светало в шестом часу с минутой. Дождь к рассвету унялся; по плацу стояли мелкие лужи, чёрные от прибитой грязи. Кухни дымили низко.

Аскинадзе пришёл без двух минут пять тридцать; правый сапог в свежей глине — был на полосе.

— Все четыре захода стоят. Свиридов вчера на третьем подтянул нижний ряд; от дождя просел, выправил. Прохоров ночью не ходил.

— Хорошо.

Волков отошёл к карте. Карта лежала придавленная по углам тремя камешками и отвёрткой Ерёмина. Кудяйцзы был обведён карандашом с ночи; от него — Сяомяоцзы; кольцом — полоса в полторы версты по фронту, в триста саженей в глубину. К северу — овраг; за ним пунктир северной дороги; на пунктире, ещё севернее, — мост у Сяохэ.

— Маршрут до исходного — от полудня до пятнадцати тридцати. Идём в одну колонну до развилки за пакгаузом; на развилке вторая рота с пулемётной командой Воронина уходит вправо, обратным скатом, выходит в исходное с северо-востока. Им — десять лишних вёрст. Налегке, с одним «Максимом» на повозке. Остальной батальон — прямо. У Сяомяоцзы развёртывание со стороны юга; Ткачёв на правом фланге, Мещерский в центре, четвёртая рота — во втором эшелоне.

— А Ржевский?

— Выходит за час до нас, без шума. Встанет на обратном скате к северу от Сяомяоцзы; наблюдательный — на гребне в двухстах шагах вперёд. Сегодня он у меня без нас на два часа раньше, и хорошо.

— Понял.

— И ещё. Одна вещь, которой нет в развёртывании на бумаге, но которая будет.

Аскинадзе коротко поднял глаза. Это и был тот взгляд, которого он стоил.

— На правом фланге исходного, за Ткачёвым, — Волков провёл пальцем от Сяомяоцзы к северу, к пунктиру, — должна стоять одна рогожка в кустах, два подносчика, ящик с гранатами, и при них ефрейтор. Без сценического значения. Просто стоит. Это не для развёртывания. Это — на случай, если нас в шестнадцать поднимут не на юг, а на север.

Аскинадзе смотрел на палец. Палец стоял на пунктире. Он ничего не спросил.

— Поставит Кравченко, — сказал Аскинадзе. — Без шума. Из четвёртой роты.

— Из четвёртой. Ефрейтор — Гладких.

— Хорошо.

— Аскинадзе. Сегодня — день, когда у вас и у меня глаза должны быть короткие. Не вперёд далеко. На сапоги, на повозку, на провод, на лицо младшего. До шестнадцати — не дальше шестнадцати.