Вокруг костра собирались люди. Все, кто мог стоять на ногах. Лекс и Айрин, державшиеся за руки. Рядом с ними, плечом к плечу, стоял Лаэрон — он не держался поодаль как остальные эльфы его дома, он был с ними, как равный, как союзник, как друг. Грым, рядом с которым сидел перевязанный Кор-Дум — старый дворф настоял на том, чтобы прийти, несмотря на рану. Серафима, всё ещё бледная, но уже как всегда спокойная, с неизменным амулетом на груди. Клык и Шило, которые потеряли многих своих сталкеров, но смогли выстоять. Лада с куклой, прижавшаяся к Агафье. Грук с орками — они все выстроились в ряд, опустив головы. Зиг с гоблинами — маленькие фигурки, притихшие и неестественно серьёзные.

Чуть поодаль стояли эльфы Силь'Верен — те, кто пришёл с Лаэроном. Они держались вместе, но в их глазах уже не было высокомерия. Только усталость и странное, непривычное выражение — уважение к людям и всем тем, кто был в этой крепости. Они видели, как сражались эти люди. Видели, как умирали ополченцы, прикрывая друг друга. Видели, как орки шли в атаку, не кланяясь стрелам. Видели, как дворфы стояли насмерть у проломов. И они понимали: сегодня они стали свидетелями чего-то, что изменит мир. Сегодня они сражались на правильной стороне.

Лекс стоял у костра. Долго молчал. Потом заговорил.

— Он не верил в богов, — произнёс он. Его голос был тихим, но в вечерней тишине его слышали все. — Он верил в сталь и в свою семью. И он оказался прав. Боги нас предали. А сталь... сталь никогда не лжёт. Зураб был истинным сыном своего народа. Он потерял всё, что любил. Но здесь, среди нас, он нашёл новую семью. Он отдал за неё жизнь. И пока мы помним его, пока мы держим в руках эту сталь, пока мы стоим плечом к плечу друг за друга — ни один бог, ни один барон, ни одна тварь, откуда бы она ни была, нас не сломит. Спи спокойно, брат. Мы продолжим твой бой, до нашей общей победы.

Он взял факел из рук Клыка. Поднёс огонь к основанию костра. Пламя жадно лизнуло сухие доски, побежало вверх, охватывая тело Зураба. Огонь взвился в небо — высокий, жаркий, ослепительный. Искры, оранжевые и золотые, полетели в темноту, смешиваясь со звёздами.

Лада стояла рядом, прижимая к груди обгоревшую куклу. Её глаза были сухими — она уже выплакала все слёзы. Агафья обнимала её за плечи. Барс, сидевший рядом, тихо заскулил.

Чуть поодаль, привалившись к стене, сидела Эринния. Её лицо всё еще было бледным, золотистая жилка на шее едва мерцала. Она не спала — просто смотрела на огонь полузакрытыми. Рядом с ней стояла Серафима, положив руку ей на плечо.

Грук поднял голову. Его единственный глаз блестел в свете пламени. Он ударил топором о щит — раз, другой, третий. Его воины подхватили этот ритм. Низкий, гортанный гул разнёсся над двором — оркский салют павшему воину.

Грым сидел рядом с отцом, держа его за руку. Кор-Дум, бледный, сжал пальцы в ответ. Писк, пристроившийся на плече Грыма, тихо жужжал, его единственный глаз мерцал в такт пламени.

Айрин взяла Лекса за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Лаэрон, стоявший рядом с ними, молча склонил голову. Он не был здесь чужим. Он был частью этой семьи, скованной в огне битвы.

На востоке, над горами, уже занималась заря. Первый луч солнца коснулся вершин, окрашивая их в золотой цвет. Новый день. День, в котором у них появился шанс. День, ради которого они сражались.

Битва закончилась. Но война ещё не была окончена. Где-то там, в Стальном Шпиле, Мираэль зализывала раны и строила новые планы. Где-то в Пылающих степях Крэш ждал, кто победит, чтобы присоединиться к сильнейшему. Где-то в небесных чертогах Нергал спала, её сон не был вечен. И где-то там, от всех событий, что произошли на этом континенте, просыпалось то, что являлось самым страшным врагом для всего живого.

Но это всё будет уже потом. А сейчас — сейчас они прощались с другом. Обещая себе, что его жертва не будет напрасной.

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Рассвет

База Лекса — главный зал, внешний двор, смотровая площадка

Первый луч солнца пробился сквозь дымовую завесу, ещё висевшую над горами, упал на разбитые стены базы. Снег у ворот, ещё вчера бурый от крови, сегодня уже казался розовым — словно сама земля отмывалась от пережитого ужаса.

Главный зал опустел. Раненых перенесли в лазарет, убитых — во внутренний двор, чтобы сложить погребальный костёр, хоронить всех просто не было места. Кое-где на каменных плитах всё ещё темнели лужи крови, но никто не торопился их смывать. Это было как напоминание. И плата.

Лекс стоял у окна-бойницы, сжимая в руке остывшую кружку с травяным отваром, который Агафья сунула ему ещё затемно. Он не пил — просто грел ладони, глядя, как занимается новый день.

Айрин спала. Он уложил её на лежанку в командирской, накрыл своим новым плащом, велел Агафье присмотреть, чтобы никто не будил. Она продержалась двое суток почти без сна, сражалась на стенах, вела контратаку, победила Селену. Теперь её лицо, даже во сне, было бледным, а пальцы то и дело сжимались в кулак — тело продолжало сражаться, даже когда разум отключился.

Лекс допил всё же свой отвар одним глотком, поставил кружку на стол и вышел в коридор.

Внутренний двор оживал. Люди, ещё вчера рубящиеся насмерть, сегодня хлопали друг друга по плечам, обнимались, радовались, а кто-то плакал. Кто-то искал друзей, кто-то — врагов среди пленных, кто-то просто стоял и смотрел на небо, не веря, что всё кончено.

Айрин проснулась сама — услышала голоса. Вышла из командирской, щурясь от яркого света, и почти сразу увидела Лекса. Он стоял у входа, прислонившись плечом к каменному косяку, смотрел на неё.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули навстречу, обнялись — крепко, до хруста в рёбрах, пряча лица в плечах друг друга. Айрин чувствовала, как дрожат его руки, как часто бьётся сердце. Он целовал её в макушку, в висок, в уголок губ — беспорядочно, жадно, словно боялся, что она исчезнет.

— Жива, — прошептал он.

— А ты?

— Как видишь.

Она отстранилась, провела ладонью по его небритой щеке — по ссадинам, по запёкшейся крови, по синяку под глазом.

— Ты похож на покойника.

— Тебе нравится.

— Дурак.

— Твоя правда.

Они поцеловались — не стесняясь толпы, не обращая внимания на свист и улюлюканье. Кто-то крикнул: «Дайте им комнату!», кто-то засмеялся, но большинство просто улыбалось — впервые за долгие дни. Люди потихоньку начали отходить от большого ужаса сражения.

Рядом, у кузницы, Грым помогал отцу спуститься с лежанки. Кор-Дум был перевязан от пояса до шеи, бледен, но твердо стоял на ногах — упрямый, как старая скала.

— Я же говорил, — прохрипел он, опираясь на плечо сына, — железо не ржавеет. А ты, — он ткнул пальцем в грудь Грыма, — не реви. Я ещё поживу, назло ушастым. И внуков понянчу.

— А и не реву, — ответил Грым, вытирая глаза рукавом.

Писк сидел у него на плече, радостно жужжал, перебирая манипуляторами. Иногда он издавал короткие, похожие на смех, писки — дроид тоже праздновал победу.

Чуть позже Айрин спустилась в казематы одна. Лекс хотел пойти с ней, но она покачала головой:

— Это мой долг, я должна.

Подземелье пахло сыростью и холодом. Кристаллы-светильники горели вполнакала, выхватывая из темноты грубые каменные стены. Радим сидел у дальней стены, прислонившись спиной к холодному камню. Его лицо, перепачканное кровью и сажей, было бледным, под глазами залегли чёрные тени. Он не спал, так же переживая ужасные моменты боя, раз за разом — смотрел то в одну точку, то на свои руки.

— Радим.

Он поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость и тупая, давящая пустота.

— Ты пришла убить? — спросил он. Голос был хриплым, будто он не пил несколько дней. — Я бы понял и принял.

Айрин подошла ближе. Остановилась в шаге от него.

— Я пришла освободить тебя.

Радим замер. Медленно, словно не веря, поднялся, опираясь о стену. Его ноги затекли, он пошатнулся, но устоял.