Но Гуннар будто не слышал. Он поднялся, выхватил меч и кинулся на Сергея.

Сергей успел отбить. Клинки звякнули, конь шарахнулся в сторону, и Сергей, перекинувшись в седле, рубанул сверху, плашмя, по голове Гуннара. Удар вышел сильный. Гуннар качнулся, но не упал — взревел, тряхнул головой и снова полез. Тут же на Сергея кинулись те воины что стояли поблизости, — двое, трое, ещё. Сразу со всех сторон.

Не дожидаясь приглашения, в свалку влетел Артем, сбив одного конем, и огрев второго мечом так же плашмя, отбил удар третьего. За спиной засвистели, заорали, кидались со всех сторон. Двое против толпы, против всех, кто почитал Гуннара за старшего и не хотел уступать.

Началась куча мала. Даже не так — сеча. Рубились вплотную, грудь в грудь. Кони ржали, топтались, били копытами. Железо гремело так, что закладывало уши. Девятиэтажники понимали — еще немного, и их зарежут. Поэтому работали страшно, молча.

Но тут подоспели гусары. Лавой, как умели, они рассекли толпу, с разбегу протоптав в ней кровавые проплешины.

Началось безумие.

Сергей уже не просто отбивался, он дрался за жизнь. Меч ходил по короткой дуге, входил в чужую плоть, выходил мокрым. Троих он зарубил насмерть.

Артём держался рядом, размахивая клинком как вентилятор.

А потом где-то совсем близко, над свалкой, над всем этим — заревел рог и в ту же секунду в толпу врубились еще конные. Первым был Владимир. Без шлема, без оружия, с биноклем, болтавшимся на шее. За ним — десятка два ближников. Они буквально разрезали, рассекли свалку собой.

Всё кончилось так же быстро как и началось.

Только что резались, грызлись, топтали друг друга — и вдруг отхлынули в стороны, как вода от брошенного камня.

Сергей опустил меч. На земле, между двумя замершими группами, лежало не меньше полутора десятков тел. Кто-то ещё шевелился. Кто-то уже нет.

Владимир осадил коня. Медленно обвёл взглядом своих, потом Сергея, потом тела. Лицо его было каменным.

— Что здесь было, воевода? — спросил он, не повышая голоса.

Сергей взглянул на него, на свой меч. Кровь капала с клинка. В ушах ещё стоял звон.

— Подрались, — ответил он хрипло.

Князь медленно развернулся к Гуннару, который стоял, прижимая ладонь к рассечённому лбу. Потом посмотрел снова на Сергея.

— Из-за баб?

— Из-за баб, — согласился тот.

Владимир помолчал. Потом кивнул, и сказал уже громче, так, чтобы слышали все:

— Женщин — в обоз. Кто тронет хоть одну — вздёрну на месте. И это касается всех.

Но на этом ничего не закончилось.

Гуннар, всё ещё придерживая рассечённый лоб, выступил вперёд. Кровь текла по щеке, но он уже не шатался. Остановившись напротив Сергея, он сплюнул, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Выходи биться! — произнёс он громко, так, чтобы слышали все, кто остался у шатров. — Хольмганг! Или ты, воевода, только за спины своих людей и горазд?

Толпа загудела. Дружинники Владимира, гусары, люди Бабки, все те, кто только что разошелся по сторонам, стянулись обратно. Все они понимали — просто так разойтись уже не получится. За пролитую кровь придется ответить.

Владимир тоже не вмешался. Глянул только исподлобья, будто укоряя — «Доигрался?»

Сергей молчал. Он хоть и не искал этого поединка, но и уходить от него не собирался, прекрасно понимая что отказаться, значило навсегда потерять лицо.

— Выбирай оружие, — произнёс он ровно.

Гуннар хищно оскалился.

— Я бы нож выбрал, на мечах я не очень, но оружие выбирает тот, кого вызвали.

Он сказал это с явным расчётом, и Сергей почувствовал подвох.

И тут же, словно подслушав его мысли, Гуннар добавил:

— Но если боишься, возьми что хочешь. На то и выбор.

Он снова сплюнул. Люди вокруг зашептались.

Сергей отлично понял, что после этих слов выбери он что-то другое, и победа будет не полной. Так получалось по местным понятиям — ушёл от сильнейшей игры врага, равно слабак. А слабость здесь не прощали.

— Ножи, — сказал он тихо, в упор глядя на Гуннара.

Гул одобрения прокатился по толпе. Оскалившись в попытке изобразить улыбку, Гуннар шагнул вперед, и в руке его появился узкий, длинный кинжал.

Но Владимир поднял руку.

— Не сейчас! — произнёс он, и голос его, перекрывший шум, заставил всех замереть. — Сначала тризна. Во имя павших. Пусть их души порадуются, глядя на вас.

Сергей перевёл взгляд на князя, думая что в этом он весь. Даже обычное убийство пытается превратить в нечто величественное. В то, о чём ещё долго будут говорить у костров. Он легко мог отменить поединок, но он его отложил, чтобы потом, на тризне, вкушая хлеб, насладиться зрелищем.

Народ начал расползаться. Сам Гуннар, помедлив, развернулся и ушёл, так и не спрятав нож. Только уже у шатра оглянулся, зыркнул зло, и нырнул за шкуры.

К Сергею же, после того как все разошлись и занялись своими делами, подошёл Владимир. Спешился, кинул повод подскочившему отроку. Некоторое время молчал, глядя на то, как уносят убитых. Потом заговорил, не оборачиваясь:

— Зря ты нож выбрал.

Сергей усмехнулся про себя.

— Поздно об этом, князь.

Владимир покачал головой.

— Лучше Гуннара ножа не знает никто. У него и поединков таких не счесть, и все за ним. Он среди своих живая легенда. Как-то раз один вырезал целый дозор ромеев. А там, сам понимаешь, вои серьёзные. Не степняки.

Сергей слушал, не перебивая. Владимир продолжал, теперь уже глядя на него:

— Он и на мечах хорош, но нож это только его стихия.

Князь помолчал.

— Может, пока не поздно, предложить другое оружие? Я скажу что суд рассудил иначе.

— Нет, — ответил Сергей.

Владимир вздохнул.

— Как знаешь.

Он ушёл, не прощаясь. Сергей остался один. Поправил тесак на поясе. Пальцы сами легли на рукоять. Он сжал её, разжал. Потом снова сжал.

В полку, что уж там — во всей бригаде, на ножах ему не было равных. Лучших инструкторов укладывал так, что те потом только руками разводили. И это были не местные мясники, а настоящие зубры.

Пошел дождь. Сначала не сильный, потом разошелся. Сергей не спешил уходить под навес, он смотрел туда, где раскинув на коленях обрывок тряпки, Гуннар неторопливо точил свой клинок. Руки его двигались уверенно, ровно, а губы, будто сами собой, расплывались в маньячной улыбке.

Капли всё сильнее били по лицу, по плечам, по волосам. Плащ намок, отяжелел. Сергей смотрел, пока дождь совсем не разошёлся, потом всё же отошёл к краю леса, под широкую сосну.

Там его и нашёл Бабка. Подошёл, сел рядом. Сидел минут пятнадцать, ничего не говорил, потом вздохнул, поднялся, потоптался, сунул руки за пояс и ушёл, тяжело ступая по мокрой траве.

Артём появился, когда дождь уже кончился. Присел на поваленное дерево, достал кисет, скрутил самокрутку, протянул Сергею. Тот отказался, вытащил свой кисет с табаком и трубку. Набил. Оба молча закурили.

— Ты бы не убивал его, — сказал наконец Артём, не глядя на Сергея.

Тот пожал плечами, достал из ножен чернёный десантный тесак, повертел, проверил большим пальцем. Лезвие было острое, как бритва. Сунул обратно.

Артём почесал шею, оттянул ворот, показывая шрам и край татуировки.

— Он хороший воин, — проговорил он. — Говорят, лучший в своём классе. Потерять такого бойца будет жалко.

Сергей вздохнул.

— А может, он и вправду лучший. И тогда уговаривать надо не меня, а его. Чтобы пощадил.

Артём сплюнул.

— Да иди ты. Я ж с тобой спарринговался. Знаю, о чём говорю.

Сергей ничего не ответил. Он снова посмотрел туда, где у костра сидел Гуннар. Теперь тот уже не точил нож. Сидел, наклонившись, и что-то шептал, водя лезвием по ладони. Дождь смыл кровь с его лица, но не смыл улыбку.

Мысли Сергея прервал далёкий стук топора. Он перевёл взгляд на лагерь: там, от самой кромки леса тянулись люди с брёвнами на плечах, укладывая их в высокие погребальные сооружения. Отдельно, из жердей и досок, сколачивали столы, тянули лавки, разводили костры, над которыми уже парили котлы. Люди двигались быстро, без суеты — в похороны здесь тоже умели. В самом центре, между костром и столами, оставили ровный круг. Утоптанный, очищенный от травы и крови. Место, где предстояло драться.