«Ингрийское понимание чести и свободы».

Лаэрон вспомнил разговор с Эрвином, когда старик объяснял ему, что такое ингрийская «волчья стая». «Мы не боимся смерти, — говорил Эрвин. — Мы боимся предательства. Предать друга — хуже, чем умереть самому».

А что он делал сейчас? Он готовился стать предателем. Для своих — если расскажет людям. Для людей — если будет молчать и шпионить. Выхода не было. Был только выбор: кого предать.

— Кователь, — прошептал Лаэрон имя человеческого бога, впервые в жизни обращаясь к нему. — Если ты существуешь... если ты слышишь меня... дай мне знак. Дай мне понять, что правильно.

Лес молчал. Луны равнодушно светили. Боги не отвечали тем, кто сомневался. Или ответом была сама эта тишина — тишина, в которой только он сам мог найти свой путь.

Лаэрон простоял у окна до рассвета. А когда первые лучи солнца, пробившись сквозь листву, окрасили кроны деревьев в расплавленное золото, он принял решение. Он вернётся к людям. И он расскажет им всё. О наблюдении, о сомнениях отца, о возможном союзе. Потому что ложь, начатая сейчас, уничтожит его душу быстрее, чем любой эльфийский клинок.

Пусть Лекс решает. Пусть люди решают. А он... он сделал свой выбор. Быть может, впервые в жизни — по-настоящему свободный выбор.

Лаэрон улыбнулся — впервые за долгое время. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но настоящей. Он больше не был ни эльфом, ни пленником, ни шпионом. Он был просто Лаэроном — тем, кто увидел правду и не смог от неё отвернуться.

Внизу, в лесу, запела птица. Её голос, чистый и звонкий, разнёсся над пробуждающейся землёй, заглушая шёпот вековых деревьев.

День начинался. И впервые за многие годы Лаэрон не знал, что он принесёт. Но это незнание больше не пугало. Оно дарило свободу.

Месяц Дурин, 2001 г. Э.С.

Время: Поздний вечер

Место: Главный зал базы — старая дворфийская крепость в Красных горах

За стенами крепости выла метель.

Настоящая, горная, с тем особенным воем, от которого камень, казалось,

вибрировал на низкой, тревожной ноте. Ветер бросал пригоршни снега в

невидимые щели, и где-то в вентиляционных шахтах рождался тонкий,

заунывный свист, похожий на плач. Но здесь, в главном зале, было тепло.

Огромный костёр в центре пылал жарко и ровно, разгоняя сырость и холод.

Дрова — старые балки из разобранных перекрытий, сухие, смолистые —

потрескивали, выбрасывая снопы искр, которые взлетали к чёрному от

копоти своду и гасли, не долетев. Пламя плясало, отбрасывая причудливые,

живые тени на каменные стены, увешанные трофейным оружием — эльфийскими

мечами с изогнутыми клинками, дворфийскими топорами, тяжёлыми щитами с

глубокими вмятинами от вражеских ударов. Рядом, вперемешку с оружием,

висели самодельные иконы — грубо вырезанные из дерева фигурки Кователя,

образки Бога-Механизма, выжженные на бересте лики святых, которым

молились ещё в Ингрии. Всё это вместе создавало странное, но уютное

ощущение защищённости.

Воздух был густым, тёплым, пропитанным десятками запахов: дымом,

сосновой смолой, прелой шерстью, потом, а поверх всего — терпким

ароматом травяного отвара, который Агафья разливала из огромного

закопчённого котла.

Люди собирались у костра не по команде, а сами собой. Рабочий день

кончился, патрули сменились, раненые в лазарете были перевязаны и сыты.

Те, кто мог, тянулись к огню — погреться, помолчать, послушать, просто

побыть рядом. Они рассаживались на грубо сколоченных скамьях, на

перевёрнутых ящиках, на охапках прелой соломы, брошенной прямо на

каменный пол. Кто-то принёс с собой нехитрое рукоделье: пожилая женщина

штопала рваную куртку, молодой парень с нашивкой разведчика точил нож,

методично водя камнем по лезвию. Дети — их было много, десятка два —

носились между взрослыми, играя в догонялки, но постепенно, утомлённые

беготнёй, притихли и жались к матерям.

Шило, как всегда, устроился на самом почётном месте — у большого

плоского камня, заменявшего стол. Перед ним стояло несколько глиняных

кружек и большой закопчённый чайник, из которого он с важным видом

разливал свой знаменитый грибной чай.

— Напиток богов, — вещал он, поднося кружку к носу и шумно вдыхая пар.

— Грибы сушёные, мята, чуть-чуть корня солодки для сладости и, самое

главное, — он поднимал палец, — капелька мёда. Но мёд только детям и

тем, кто сегодня в дозор не идёт. Остальным — строго без сахара, чтоб

голова ясная была.

— Дядя Шило, а почему грибной? — спросила маленькая Лада, устроившаяся

рядом с Агафьей. — Грибы же невкусные.

— Э, малая, — Шило подмигнул ей, — в этом-то и секрет. Обычный гриб —

невкусный, а лесной, северный, который под снегом зимует — он силу даёт.

Я, когда в руинах лазал, только им и спасался. Бывало, сутки в завале

сидишь, жуёшь сухой гриб и воду пьёшь — и ничего, живёшь. А чай из

него... — он закатил глаза, — сам Кователь пил бы, если б не был занят

в своей кузнице.

— Врёшь ты всё, Шило, — лениво отозвался Клык, сидевший чуть поодаль,

прислонившись спиной к стене. Он не пил чай, просто сидел, глядя на

огонь. — Никаких суток в завале ты не сидел. Максимум — полдня, пока

гоблины штаны не стащили.

— А вот и сидел! — возмутился Шило, но беззлобно. — И не полдня, а...

ну, может, и не сутки, но чай всё равно полезный. Пейте давайте, пока

горячий.

Лада взяла кружку обеими руками, осторожно отхлебнула, сморщилась, потом

прислушалась к ощущениям и улыбнулась.

— Тёплый, — сказала она. — И правда вкусный.

— А я что говорил? — Шило довольно крякнул.

Агафья, сидевшая рядом с Ладой, помешивала свой отвар деревянной ложкой.

На её коленях, положив лобастую голову, дремал Барс. Зверь то и дело

вздыхал во сне, и его мохнатые бока мерно вздымались. Агафья машинально

чесала его за ухом, и Барс довольно поскуливал, не просыпаясь.

— Ишь ты, — ворчала старуха, — разлёгся, как барин. Полпечи занял.

— Бабушка, а можно я его поглажу? — спросил мальчишка лет семи,

подошедший поближе.

— Погладь, — разрешила Агафья. — Только за ухом, он это любит. И не

дёргай за хвост, а то укусит.

— Он не кусается, — уверенно заявил мальчик, протягивая руку. Барс

приоткрыл один янтарный глаз, лениво глянул на мальчика и снова закрыл,

позволив себя гладить.

В другом конце зала, у стены, где висели карты и схемы, сидел Лекс. Он

не участвовал в общем разговоре, просто смотрел на огонь, слушал гул

голосов и чувствовал, как тяжёлая усталость последних недель понемногу

отпускает. Рядом, положив голову ему на плечо, сидела Айрин. Она тоже

молчала, только иногда поглаживала его руку.

— Хорошо, — прошептала она одними губами.

— Хорошо, — согласился он.

Из тени у дальнего входа вышел Эрвин. Старый ингриец нёс в руках что-то,

завёрнутое в холстину. Он подошёл к костру, сел на низкую скамью,

аккуратно развернул свёрток и достал старые гусли. Инструмент был видавшим

виды — потёртый, со следами ремонта, но струны, когда Эрвин провёл по

ним пальцем, отозвались чистым, певучим звуком.

— Эрвин, — подал голос кто-то из стариков, — сыграй. Давно мы песен не

пели.

— Спеть можно, — кивнул Эрвин, перебирая струны. — Только песня у меня

сегодня невесёлая. Старая. Ещё мой дед её пел, когда я маленьким был.

— Ничего, — отозвалась женщина с ребёнком на руках. — Пусть старая.

Сейчас всё старое — как родное.

Эрвин кивнул, помолчал, собираясь с мыслями, и запел. Голос у него был

негромкий, скрипучий, но в нём чувствовалась та особая сила, которая

бывает только у стариков, спевших за свою жизнь тысячи песен.

«Ой, да по северным кручам, по каменным тропам,