Вызвали Гурка, попросив зарезать и сжечь коней дотла. Сами же сложили за стенами небольшой погребальный костёр, водрузив на него погибшего. Присутствовали: Лекс, Айрин и Клык со своим отрядом из троих человек.

— Он был смелым и, несмотря на молодость, опытным сталкером, — сказал последнюю речь Клык. Остальные молча стояли, отдавая последнюю дань погибшему. Клык поднёс факел. Огонь жадно занялся на сухих дровах, перекинулся на тело. Поначалу всё было как обычно, но в какой-то момент тело выгнуло дугой, из глаз повалило что-то чёрное. Оно попыталось с воем кинуться к ближайшему стоящему сталкеру, но не успело. Растаяло на солнце — и правда, как тень.

— Вот оно как, — произнёс Лекс. — Они пытались не просто вас убить, но и захватить, потому и лошадей оставили. Если бы то, что поселилось в ваших погибших телах, добралось до нас ночью…

Пришёл Грук с докладом, что лошадей забили и жгут.

— Жалко столько вкусной еды. Можно было пир устроить.

— А ничего странного не было? — спросил Лекс.

— Нет, всё, как всегда. Огонь, мясо — необычного мы не ели, и всё.

— Ладно, друг, иди к своим, доделайте дело и отдыхайте. На совете всё расскажу.

— Всё-таки, если бы они ещё и захватили лошадей, то вряд ли бы по солнцу они выжили, а так — самые обычные лошади. Да и заводная им не к чему. Вот и вся загадка.

— И ты иди отдыхай, Клык. Тебе нужны силы. Завтра с утра совет. Теперь мы знаем, что враг не ждёт.

Клык кивнул. Повернулся, пошёл в казарму, не оглядываясь. За ним последовали остальные сталкеры. Они несли своё горе молча, как несли его всю жизнь.

Лекс и Айрин остались во дворе, глядя на север, туда, где за горами лежала мёртвая земля и скользили тени, а может, и не только тени.

— Тени, — прошептал он. — Всего лишь тени.

Но в его голосе не было облегчения. Потому что он знал: если тени уже здесь, то тот, кто их отбрасывает, стоит за горизонтом и делает первый шаг.

Айрин подошла, взяла его крепко за руку.

— Ты найдёшь способ, — сказала она.

— Обязательно, — ответил Лекс, переведя взгляд на костёр. — Сделаю всё возможное и невозможное.

Месяц Нарвион, 2002 г. Э.С.

Глубокая ночь

Тайный кабинет Леди Мираэль в подземельях Стального Шпиля

В кабинете, как обычно, было темно и мрачно. Только три неизменные свечи на столе из чёрного дерева отбрасывали дрожащие тени на стены, всё так же иногда принимающие причудливые, почти живые формы — то ли крадущегося зверя, то ли сгорбленного старика, то ли ещё кого похуже. Мираэль сидела почти неподвижно, её пальцы, унизанные перстнями, лежали на столе, только один из них — указательный на правой руке — чуть заметно постукивал по полированной поверхности. Ритм, который никто не мог бы услышать за толстыми стенами. Ритм, который выдавал её то ли волнение, то ли нетерпение.

Стук. Пауза. Стук. Пауза. Стук-стук-стук — быстрее, быстрее, пока она не одёрнула себя усилием воли.

Она ненавидела ждать. Ненавидела это липкое, вязкое чувство беспомощности, когда всё, что ты можешь сделать — сидеть и смотреть, как мир катится в бездну, а ты не в силах ничего изменить. По крайней мере, пока. Она ждала не гостя — ждала ответа на вопрос, который мучил её уже несколько часов. С того самого момента, как эфир содрогнулся. С того самого момента, как осколок в ней ожил.

Мираэль поднесла ладонь к лицу. Иллюзия, скрывавшая багровый узор, всё ещё держалась, но с трудом — вена под ней пульсировала так яростно, что маскировка истончилась, сквозь неё проступал зловещий, ритмичный свет. Казалось, сама тьма сочится сквозь её кожу, рвётся наружу, требуя внимания. Она чувствовала его — не сколько физически, а как-то глубже, на уровне инстинктов. То, что было лишь сгустком энтропии в её руке, теперь резонировало. Резонировало с чем-то огромным, древним и невероятно далёким, необъятным. С чем-то, что так внезапно пробудилось.

Это там, на севере, — подумала она, по спине пробежал холодок — не тот, что от сквозняка, тот, что рождается глубоко внутри, когда ты понимаешь: случилось нечто, чему нет объяснения. За горами, за перевалами, за Запретными землями.

Она не знала, что это такое. У неё не было легенд дворфов о Пожирателе, не было ингрийских хроник о Тёмной Войне. Она была магом-прагматиком, а не хранителем древних тайн. Она начала ощущать чужой голод. Абсолютный, всепоглощающий, не сравнимый ни с чем, что она испытывала когда-либо раньше. Так мог бы чувствовать себя кролик, впервые ощутивший взгляд волка — только волк был размером с гору, а может быть и больше. И смотрел он не на неё одну, а как будто на весь мир сразу. Ещё она чувствовала холод. Тот самый холод, который она ощутила, когда впервые позволила осколку коснуться своего разума. Тогда он был лишь отголоском, шёпотом из бездны. Теперь он ревел, как ураган, от этого рёва у неё сводило зубы.

Мираэль не была дурой. Она понимала: если эта сила вырвется на свободу, от мира не останется ничего. Ни Шпиля, ни Механоса, ни Лекса, ни его жалкой армии. Но что самое главное не станет её самой. Ни единого следа, ни единой памяти — только пустота, пустота, пустота. Это знание должно было бы повергнуть в ужас кого угодно — и, надо признать, на мгновение она именно это и почувствовала, как внутри что-то сжалось, что-то древнее, животное, требующее бежать, прятаться, спасаться.

Она подавила и этот порыв. Потому что там, где другие видели гибель, она видела возможность.

Хаос — это лестница. Так говорил один мудрец имя, которого стерлось во времени, сам того не зная, описывая её философию. И сейчас эта лестница вела к вершине, о которой она не смела и мечтать. Но чтобы взойти на неё, нужно было обезопасить свой путь. Убрать главное препятствие.

Лекса.

Она произнесла это имя мысленно — и тут же почувствовала, как багровая вена на руке вспыхнула ярче, словно отзываясь на её ненависть. Да, ненависть. Мираэль не привыкла обманывать себя — она ненавидела Лекса. Ненавидела его самоуверенность, его принципы, его проклятое благородство. Ненавидела за то, что он — человек, жалкий человечишка из другого мира — посмел бросить вызов системе, которую они выстраивали веками. Ненавидела за то, что он уже победил Нергал и теперь стоял на пути к её собственной победе.

Он ещё не захватил Механос, но она знала — это вопрос времени. Её шпионы докладывали: его армия на марше, его лазутчики уже проникли в город. Этот жалкий торгаш Рагнар слишком труслив и слишком жаден, чтобы оказать серьёзное сопротивление. Он либо сдастся, либо будет раздавлен, как вошь под ногтем. После Механоса придёт очередь Стального Шпиля. Её города. Её крепости. Её источника власти. Лекс не оставит ей ничего — он раздавит Магистериум, распустит тайную канцелярию, лишит её влияния, которое она выстраивала столетиями. Всё, чего она добилась — положение, власть, страх в глазах подчинённых и уважение в глазах врагов, — всё это обратится в пыль.

При мысли об этом её кулаки сжались, ногти впились в ладони. Она очень отчетливо представила, как Лекс входит в её кабинет, как садится в её кресло, как разбирает её бумаги своими грубыми человеческими пальцами. Представила — и едва не задохнулась от дикой ярости.

Если она не ударит первой.

Мираэль резко поднялась — кресло откатилось назад и ударилось о стену — подошла к карте, развёрнутой во всю стену. Пальцы пробежали по южным границам, задерживаясь на отметках, обозначавших скопления войск. Азур. Бог войны, чья армия была потрёпана в предыдущих стычках, но не уничтожена окончательно. Она знала — Человек в Сером доложил ещё вчера, — Азур собирает остатки своих воинственных легионов в южных равнинах. Его жрецы мечутся по городам, вербуя всех кого удастся заманит посулами и золотом, обещая что то одно а иногда и всё сразу. А иногда и прощение грехов, что для некоторых было не менее важно. Его аватары всё ещё сияют в храмах, призывая к священной войне против еретика что посмел выступить против богов. Человечишку Лекса.