— Сколько у нас есть времени?

— Не знаю. Может, год, месяцы. А может и дни.

— Тогда не будем терять ни минуты.

Он посмотрел на неё. На её лицо, на её живот. На ту которая всегда и во всем поддерживала его. Кто любил его не за силу или власть, а просто за то, что он есть.

— Знаешь я боюсь! Боюсь так как никогда в жизни не боялся — сказал он.

Это были слова, которые он не говорил никому. Даже себе.

— Я тоже, — ответила она. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он не знал, что в этот самый миг, в тысяче лиг к северу, в Чёрной цитадели, семеро Архитекторов Пустоты уже делили весь мир между собой, чтобы собрать последний урожай. И погрузить его в ничто.

Он не знал, что на рассвете их легионы уже выступят на юг.

Он не знал, что боги, которые его не поддерживали и выступали всегда против, уже объявили его врагом.

Он знал только, что цепочка на шее холодеет, что где-то далеко, за горами, за перевалами, за гранью реальности, открылось нечто похожее на глаз — и этот глаз смотрел только на него.

Пожиратель проснулся.

И мир ещё не понимал, что это значит, и к чему приведёт.

Глава 1. Хрупкий мир

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Раннее утро

База Лекса в Красных горах — главный зал

Свет и даже огонь не желают просыпаться.

Так говорила старая Агафья, когда кристаллы-светильники начинали барахлить. А костры затухать по неизвестной причине. «Свет и огонь наверное очень устали», — ворчала она, подкручивая расшатавшееся крепление или подсыпая в гнездо светильника свежей толчёной эфирной пыли. Но сегодня даже это не помогало. Кристаллы в главном зале или не горели вовсе, или горели вполнакала, едва разгоняя тени по углам, и в их желтовато-синем, больном свечении лица людей казались выцветшими, измождёнными, будто сама жизнь понемногу вытекала из них.

Агафья стояла на коленях перед очагом, на котором постоянно готовила утреннюю еду, для дозорных и всех тех, кто в меру своей занятости не мог сделать этого сам. Перед ней лежали кресало, трут и горка сухих щепок — всё, что нужно, чтобы развести огонь. Она чиркала кресалом уже в шестой раз. Искры сыпались, попадали на трут, но тот лишь дымил, не желая заниматься огнем.

— Да что ж ты... — прошептала старуха, поднося трут поближе ко рту и тихонько дуя. — Ну давай же, родимый. Давай.

Трут замерцал оранжевым, по нему пробежала тонкая алая полоска — и снова погасла. Агафья выругалась сквозь зубы, помянула Кователя, духов очага и того неизвестного, кто отвечал за невезение, и снова ударила кресалом. На этот раз искра упала то ли более удачно, или Кователь смиловался над ней. Над кучкой сухого мха заплясал робкий небольшой огонёк. Старуха замерла, боясь спугнуть его дыханием, осторожно подложила щепку. Огонь несмело, как будто чего-то опасаясь лизнул дерево, затрещал, разгораясь.

— Вот так-то, — выдохнула она, пересаживаясь на корточки и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А то «свет спит». Свет не спит. Свет боится. Тфу на это всё.

Лада, тоненькая девочка с вечно серьёзным лицом, расставляла на длинном столе глиняные миски. Ей было не так много лет, но двигалась она с сосредоточенностью взрослой женщины. Ложки она раскладывала слева от каждой миски, хлебные лепёшки — справа, и ни разу не перепутала. Она знала, что у Клыка миска с отбитым краем — он к ней привык, что Кор-Дум любит, когда хлеб лежит на салфетке, а не прямо на столе, что Шило обязательно заговорит с ней, пока она будет накладывать кашу, и скажет что-нибудь смешное, от чего она фыркнет. Сегодня она ждала этого. Ждала, что всё будет, как всегда.

Но всё уже не было, как всегда.

Кристаллы горели тускло. Огонь в очаге разгорался неохотно, словно ему что-то мешало. Даже Барс, её мохнатый друг, существо, созданное магами, но выбравшее свободу, сегодня не спал. Он лежал у очага, положив огромную голову на лапы, и водил ушами — туда-сюда, туда-сюда, — ловя какие-то звуки, недоступные человеческому слуху. Лада знала эту его привычку. Так он делал, когда поблизости были хищники.

— Бабушка Агафья, — тихо спросила она, — а почему все сегодня такие... странные?

Старуха выпрямилась, потирая поясницу, посмотрела на девочку. Та стояла с миской в руках, в её больших серых глазах застыл вопрос, на который Агафья не знала ответа.

— А ты сама не чувствуешь?

Лада замерла. Чувствовала. С самого пробуждения — смутное, липкое беспокойство. Оно не имело ни формы, ни названия, но оно было здесь, в воздухе, в тенях, в том, как дрожал огонь в очаге. Как будто его постоянно кто-то пытался задуть. Только ветра никакого не было — за окнами, насколько можно было судить из глубины горы, стояла ясная осенняя погода.

— Вроде чувствую, — призналась она. — Как перед грозой. Только грозы нет.

— Вот именно.

Агафья могла бы рассказать ей. О том, что проснулась сегодня от холода, хотя очаг ещё горел. О том, что слышала, как Кор-Дум ругался в кузнице — его горн погас сам собой, и он никак не мог раздуть его заново. О том, что воздух в базе стал другим — не спёртым и тёплым, как обычно, а словно выстуженным, хотя зима ещё даже не началась. Еще она могла бы рассказать, что старые люди — как и старые звери — чуют беду загодя, что сегодня ощущением этой беды пропитано всё вокруг.

Но она не стала пугать девочку, не за чем ей эти переживания.

— Неси миски, малая, — сказала она, погладив Ладу по голове. — Людей надо кормить. Остальное — как Кователь рассудит.

Лада кивнула и понесла миски дальше расставлять на столы.

Лекс стоял у бойницы смотря на горы и небо над ними.

Он не спал. Он даже не ложился, после того как проснулся от обжигающего холода. После того, что он увидел несколько часов назад — дыра, расширяющаяся на севере, дрожащие лей-линии, Кователь на коленях в своей небесной кузнице, — сон казался чем-то невозможным, сюрреалистичным. Почти преступным. Как можно закрыть глаза и забыться, когда сама реальность трещит по швам?

Сжимая рукой цепочку на шее. Маленькую, тонкую, почти невесомую — и всё же она была тяжелее любого груза, который ему приходилось таскать. Она уже не обжигала холодом, как ночью, но всё ещё немного холодила кожу. Лекс прижимал её к груди, пытаясь согреть теплом собственного тела, но тепло тела не помогало согреть ее. Холод шёл не снаружи. Холод шёл изнутри неё самой.

За спиной, на лежанке, застеленной грубым шерстяным одеялом, спала Айрин, он всё-таки уговорил её еще поспать. Её дыхание было ровным, спокойным — дыхание человека, который не чувствует всего того, что чувствует Наследник. Она была обычным человеком. Не оператором древних машин, не приёмником эфирных сигналов, не тем, кому Архитектор нашёптывает в сознание схемы и прогнозы. Для него она была просто любимой женщиной. Той, которую он любил больше всего на свете. Будущей матерью его ребёнка.

Лекс обернулся, посмотрел на неё. В предрассветном свете, падавшем из бойницы, её лицо казалось таким прекрасным и спокойным. Живот под одеялом едва заметно округлился — пока ещё не сильно, но уже достаточно, чтобы он чувствовал это, когда обнимал её. Ребёнок. Его ребёнок, готовившийся появиться в такое неспокойное время. Он до сих пор не мог привыкнуть к этой мысли.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — так ходил только один человек на всей базе.

— Ты не спишь, — констатировал очевидное Кор-Дум, останавливаясь в дверях.

— Как вижу ты тоже друг.

— Я старый. Мне положено мало спать. А ты молодой. Тебе нужны силы, много сил. — Дворф задумчиво помолчал. — Ты вообще то ложился?

— Да.

Кор-Дум хмыкнул и вошёл в комнату. Он двигался осторожно, опасаясь разбудить Айрин. Он понимал, что она пережила, сколько не спала во время предыдущего сражения. Его перевязанная рука висела на перевязи, и за ранения в спину. Стрела прошла насквозь и сломала ключицу. Но он держался прямо, как и всегда, с достоинством мастера дворфа а в его глазах, окружённых сеткой морщин, горел всё тот же упрямый огонь.