— Я приду, если в архиве что-нибудь сломается! крикнул Алексей.

— Я приду, когда ты ещё раз скажешь, что оно сломалось само! ответила Анна.

Айрин осталась у развилки. Она не позвала ни одного обратно и не подсказала им, какая дорога важнее.

Впервые дети разошлись не потому, что взрослые развели их по разным комнатам. Каждый выбрал свою дорогу и свою дверь.

И ни одна из дверей не закрылась за ними навсегда.

Месяц Хельгаст, 2039 г. Э.С.

Тридцать шесть лет после восстановления Печати.

В песне о свадьбе Лекса и Айрин шёл снег.

Он ложился на площадь Механоса, таял на зажжённых свечах и серебрился в волосах невесты. Лея знала это точно. Песню исполняли каждый год в День Открытого Неба, а прошлой зимой наставница заставила выучить третий куплет наизусть целиком.

За окнами королевского дворца падал снег. Крупные хлопья медленно падали в темноту, цеплялись за каменные переплёты и таяли на стекле. Семилетняя девочка устроилась на ковре возле камина, поджав босые ноги, и вполголоса повторяла знакомую строку, пока Грым не сказал:

— В тот вечер снега не было.

Лея подняла голову.

— Был.

— Я там стоял.

— А в песне он есть.

— Песню сложили много лет спустя. Снег добавили, потому что «свечи на холодном камне» не помещались в строку.

Девочка недоверчиво посмотрела на брата. Мирон сидел за низким столом и держал раскрытый том «Пепельного пути». Ему исполнилось десять, и последние месяцы он считал своим долгом знать ответы на все вопросы раньше сестры.

— В книге про снег ничего нет, признал он.

— Тётя Анна тоже говорила, что в свадебных записях снега нет, вспомнила Лея.

— Она нашла поправку наставника Эрвина.

Грым хмыкнул.

— Если бы старик услышал эту песню, остановил бы певца на середине куплета и потребовал показать на того, кто это придумал.

— Он был твоим другом? спросил Мирон.

— Иногда. Когда мы не спорили.

Эрвин умер весной 2016 года, на тринадцатом году после восстановления Печати. В тот день он до вечера разбирал в архиве старые земельные книги, велел принести ещё свечей, а ночью уснул и больше не проснулся. До конца исполняя свой долг.

Его хоронили у северной стены Шпиля среди защитников Ингрии. В городах звонили колокола, а в Пылающих степях прайды ударяли хвостами о землю. За гробом шли почётный караул, бывшие рабы Кристаллических полей и ученики. Грым нёс гроб с правой стороны. Двенадцатилетняя Анна прижимала к груди последнюю тетрадь наставника. На камне выбили только: «Эрвин. Оружейник и хранитель Ингрии». Айрин не позволила добавить ни святость, ни пророческий дар. Почести полагались человеку за прожитую жизнь, а не лживой легенде, которую из неё могли сделать.

Мирон видел могилу в День Открытого Неба, но прежде не задумывался, почему на ней лежат маленькие молотки, ключи и свёрнутые карты.

— Значит, тётя Анна стала хранительницей архива вместо него?

— Нет она это она, поправил Грым.

— Но работу продолжила. Но это не одно и то же.

Он сидел в широком кресле, вытянув к огню стальную ногу. За тридцать шесть лет протез менялся столько раз, что ни одной детали первой конструкции в нём вообще не осталось. Борода Грыма уже заметно отросла и тронулась сединой, однако плечи так и не согнулись, а руки всё ещё могли поднять деталь, которую двое людей предпочитали перекатывать.

Восемьдесят один год не делал дворфа стариком. Старшие мастера Академии по-прежнему называли его мальчишкой, особенно когда хотели вывести из себя. Мирон звал его наставником. Грым соглашался на это лишь в мастерской.

Айрин остановилась у приоткрытой двери.

Она принесла гостю кружку тёмного дворфийского настоя, но не вошла. Серебряные волосы были собраны в свободную косу; серебро в них почти не изменилось с молодости, зато возле глаз пролегли тонкие морщины. Дети пока её не заметили. Она стояла и тихо слушала их разговор.

На стене над камином висела копия большого полотна из первой часовни Пути Искры. Лекс стоял у обелиска. Чуть позади художник изобразил Грыма, Писка, Серафиму, Эриннию и Крэша. Ещё дальше поднимались стены Шпиля, Механоса и Стальгорна, горели костры Пылающих степей и тысячи маленьких огней.

Лея указала на картину.

— А здесь всё правильно нарисовано?

— Нет конечно, ответил Грым.

— Что неправильно?

— Я там слишком чистый. И выше, чем был на самом деле.

— А дед?

Грым посмотрел на Лекса.

— Он всегда выглядит так, будто заранее знает, что делает.

Мирон закрыл книгу пальцем, оставив закладку на то место, где остановился читать.

— Но он же Наследник. В первой главе написано, что он пришёл с Земли, освободил людей на Кристаллических полях и повёл их к свободе.

— Красиво написано. А теперь правда. Впервые я увидел его в мастерской моего отца. Тощий, грязный, в рабской одежде и с кандалами на руках. Он едва стоял на ногах, зато уже успел починить ирригацию, которую наши мастера считали мёртвой почти тысячу лет.

— И ты сразу понял, что он герой? спросила Лея.

— Я сразу понял, что он наглый мягкокожий, которому слишком повезло.

Девочка рассмеялась.

— Ты так и сказал?

— Хуже. Назвал его дохлым рабом. Он в ответ обозвал наши инструменты пещерными и спросил, разделываем ли мы ими мамонтов.

Мирон оторвался от книги.

— Правда?

— Слово в слово. Отец дал ему сломанный паровой экзоскелет. Лучшие мастера решили, что перегорела магическая цепь, а Лекс полез внутрь и нашёл заклинивший клапан. Пружины на замену не было. Он сделал новую из куска проволоки прямо на полу.

— Так же нельзя, уверенно сказал Мирон.

— Вот и я сказал. Ещё пообещал засунуть его в котёл, если механизм сломается окончательно.

— Засунул?

— Нет не пришлось. Экзоскелет заработал.

Лея подумала и вынесла приговор:

— Значит, он был прав, а ты нет.

— Именно поэтому мы много лет старались не вспоминать нашу первую встречу при свидетелях.

Огонь в камине осел. Лея протянула руку к кочерге, но Грым стукнул костяшкой по металлическому колену. Звук получился резким.

— Не трогай.

— Я только подвину полено.

— В прошлый раз ты подвинула его на ковёр.

— Оно само выкатилось.

Мирон фыркнул.

— Папа говорил, что так всегда отвечал он.

— Ваш отец в восемь лет отвечал именно так, сказал Грым.

— А ваш дед делал вид, будто механизмы ломаются по причинам, не имеющим к нему отношения. Семейная традиция крепнет.

Лея убрала руку. Несколько мгновений она смотрела, как пламя пробирается по трещине в полене.

— А когда вы стали друзьями?

— Не сразу, конечно. Сначала я ходил за ним и ждал его ошибки. Потом помогал и делал вид, что просто слежу. Затем он едва не умер из-за расколотого кристалла, а я понял, что не хочу увидеть, чем закончится история без его глупых идей.

— Это и есть дружба? спросила Лея.

— Один из её неудобных видов.

Айрин у двери улыбнулась. Она помнила, как Грым ещё много лет называл Лекса человеком, которого приходилось спасать исключительно ради сохранности незаконченных чертежей.

— В книгах дед всегда знает, куда идти, сказал Мирон.

— Даже когда остальные спорят.

— Значит, составитель выбросил половину историй. Лекс спорил со всеми. Со мной, о механизмах. С Клыком, о разведке. С Айрин о том, сколько часов человеку необходимо спать и есть. С Серафимой о вере. С Архитектором почти о каждом расчёте.

— А с Писком?

— Писк сообщал, что Лекс нарушает собственные инструкции. Лекс отвечал, что обстоятельства изменились. Писк сохранял оба высказывания, чтобы предъявить их при следующем нарушении.

— Кто обычно побеждал?

— Писк. У него была точная память и совершенно отсутствовало сострадание к чужой гордости. Лея посмотрела на маленькую машину рядом с Грымом на полотне.

— Он что был живым?