Слева — батальон работал в обычном порядке. На плацу первая рота — стрелковые упражнения; на сапёрной полосе у Свиридова — четвёртый ряд проволоки, начатый с понедельника; за вторым кухонным дымом — учебная позиция Ржевского, две пушки на закрытой, две на стволах; связь — провод от первой к третьей через вторую, с прошлой пятницы работающий без перерыва. Справа — река, дорога, мост; на мосту повозка не Соломатина, чужая, гуйская, с серым возницей; за рекой поля до горизонта без особых отметок.

Сандепу не возьмут в этом году, — подумал Волков, не двигая лицом. — Под Сандепу не лягут восемь тысяч русских. Это было число, которое в апреле я посчитал внутренней меркой того, что батальон готовил; в мае это число не пошло в землю. В одной такой войне один выигрыш такого рода довольно одного, и он — подарок; на две войны мало, на одну есть. Каульбарс отвернулся; не злился, не упрекнул, не ушёл в обиду. Человек, который пять лет шёл к Сандепу и которого Сандепу не отдала, не виноват в тех, кто восьмого апреля сидел против него за одним столом и отговаривал его раньше. Счёта быть и не должно было.

К часу Волков встал, спустился к плацу, прошёл мимо Свиридова — тот, не отрываясь от молотка, обронил коротко, без формул: «к завтраму, ваше благородие»; мимо Курапова — тот доложил: «всё в порядке»; мимо Аскинадзе — тот шёл со штабным журналом, не открывая, и встретил Волкова обычной мерой неглубокого поклона. В палатке Огнев правил подкладку у левого обшлага шинели — той же, у которой в субботу правил правый. Самовар тихо шипел. Кофейник на полке стоял.

— Тихон Савельич, самовар хорош. — Плотный. — Кружку.

Огнев налил кипятку, поставил у ноги, не в руки, и ушёл за второй кружкой себе через паузу.

К четырём пополудни Волков сел за стол и записал в журнал последнюю строку мая: «Тридцать первое мая. Вторник. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход — на стрелковых упражнениях четвёртой роты, двенадцать обойм. По правому крылу — удержание; распоряжения о выдвижении не последует. К работе. В.». Подпись стояла короткая — «В.», и больше ничего. Май кончался. У июня на это не было особого распоряжения: по бумаге июнь начинался обычным распорядком, по земле — зелёным гаоляном по колено, четвёртым рядом проволоки у Свиридова, Долгушиным у первой повозки, Калязиным Николаем Евгеньевичем на первом листе тонкой тетради в папке без надписи, кофейником Огнева на полке с лентами «Максима» поверху и одним подаренным днём, в который на пункте Берсеневой не было двадцати одновременно.

Среда первого июня началась так, как заканчивались все вторники с конца апреля: без особого распоряжения. Самовар у Огнева на углях уже стоял; пар поднимался прямо вверх, без сноса в сторону, — воздух в исходном с шести часов был неподвижен и пах пылью разъезженной к обозу дороги.

Кофейник на полке поверху с лентами «Максима» оставался на своём месте. На него с воскресенья никто не глядел. Огневу Волков повторять не собирался: тот сам в понедельник, придя за чайником, уже знал, что среда наступит в понедельник. У Огнева в этом смысле счёт времени был свой, и этого Волков не намерен был ему править.

Аскинадзе пришёл с журналом без четверти семь.

— Распорядок выполняется, ваше благородие. На двадцать одновременно у Курапова в санитарной — пусто. У Свиридова четвёртый ряд прошёл два колена; третье стоит. У Ржевского связь с трёх трёхдюймовок на три флажка перекрывает; двести лишних аршин на ту неделю он списать не просит. На стрелковой полосе третья рота провела утренний выход без замечаний.

Волков подписался — короткой «В.». На полях против «третьей роты» Аскинадзе у себя пометил тонкой галочкой: значит, поручик Шестов ходил с ними сам, по старой мерке корректировщика; галочка означала, что это было хорошо, но поручик не нуждался в отметке.

— Бортов, — сказал Аскинадзе ровно, не поднимая глаз. — Передаёт через Кравченко: просит, если будет время до полудня, в палатку.

Это было первое, что Бортов сказал ему лично с тринадцатого апреля.

С тринадцатого апреля было, считая на бумаге, сорок девять дней; считая по тому, как они проходили мимо, — меньше. Бортова Волков видел в строю на разводах семь раз; в санитарной на похоронах третьего мая — один раз сбоку, через две повозки, без обмена взглядом; в работе четвёртой роты — фоном, не в кадре. Кравченко с ним разговаривал, как было оговорено. Аскинадзе тоже, по своей служебной мерке, не вмешивался.

— До полудня, — сказал Волков. — Вопрос? — Кравченко не назвал. — Хорошо.

Аскинадзе вышел, не задерживая. Папка «гряда, май» под журналом уже не лежала одна. Рядом Аскинадзе завёл новую серую обложку — с заглавием шире, но пока без листов. Это было видно по тому, как он положил журнал — не на старую папку, а сбоку.

Огнев на углях двигал чайник на полпальца вглубь и обратно, как делал уже двадцать лет, когда не хотел уходить из палатки, не получив распоряжения. Распоряжения Волков ему не дал; Огнев распрямился, расправил один ус, не другой, и встал у входа.

Бортов пришёл в десять минут одиннадцатого. Кравченко с ним до палатки не дошёл; встал у крайней повозки в двадцати шагах и стоял там, не глядя в сторону палатки и не отворачиваясь, — той характерной артурской манерой, в которой человек одновременно присутствует и не вмешивается.

— Ваше благородие. Старший унтер-офицер четвёртой роты Бортов. По службе у меня к Вам — нечего. По другому — позвольте. — Позволяю.

Бортов снял фуражку, не сразу. На правом боку колодка с одним крестом и медалью «За поход» выгорела сильнее, чем выгорает за месяц янтайского солнца, — это Волков отметил про себя, не вслух. Цвет ленты казался серее, чем в апреле. Но чин на левом погоне был тот же, что был у него до тринадцатого апреля.

— Я хотел сказать одно, — сказал Бортов. — Старшинство Вы мне восстановили четырнадцатого. Записал Калачёв двадцать первого. Я не подходил, ваше благородие, оттого что не знал, в каких словах подойти. Сегодня знаю в одном.

Он посмотрел на свою фуражку — не на Волкова — и сказал:

— Поняли с Кравченко правильно.

Потом надел фуражку, отдал честь и отступил на шаг назад от стола.

— Ещё одно. Если разрешите — у меня к Курапову на санитарной просьба о Долгушине. — Какая. — Долгушин в санитарной с третьего мая. Я в апреле о нём не подумал. Сегодня хочу подумать. Если пускают помогать в разгрузке — буду по вечерам. — Курапова спросите. Он Вам ответит сам. Я ему скажу, что Вы спросили. — Так точно.

Он вышел, не оборачиваясь. У повозки Кравченко всё ещё стоял в той же мерке; Бортов прошёл мимо него, не сказав ни слова, и пошёл к четвёртой роте. Кравченко секундой позже двинулся в ту же сторону — не догоняя.

Огнев у входа палатки молчал, держа на ладони пустую жестяную кружку. На лице у него ничего не было: был день; в дне было распоряжение, выполнено; распоряжения, в котором Огневу прибавилось дело, — нет. Это был неплохой день.

Волков сел и открыл журнал.

«1 июня. Среда. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход — на стрелковых упражнениях третьей роты, восемь обойм. Старший унтер-офицер Бортов прибыл в палатку командира батальона по личному поводу; беседы по существу службы не было. К Курапову Бортов подойдёт по своей надобности. — В.»

И ниже, тонкой простой строчкой, без украшений и без отдельной отметки: подпись Калачёва двадцать первого мая он принимает к сведению как состоявшуюся; четырнадцатое — как факт.

Иконка под левой ключицей лежала на отдельной полке, прохладная, не изменившаяся. Пятая нота не отозвалась, как не отзывалась с восемнадцатого мая. Под правой ключицей — там, где давно не было ничего, — тоже не отозвалось. Это было правильно. В одной маленькой работе одного маленького дня — не должно было.

Свиридов прошёл к четвёртому ряду в одиннадцать. Между третьим и четвёртым у него с конца мая стояли двое с парами тяжёлых ножниц; у одного из этих двух парный комплект работы был не свой, а артурский — тот самый, ерёминский, с переделанной отвёрткой под японские тонкие болты. С тем же артурским ноготком в металле, который не путать ни с одной другой меткой.