— Эксперимент номер двадцать семь, — произносит он ровным голосом, будто читает лекцию. — Предыдущие двадцать шесть попыток провалились. Несмотря на абсолютно здоровые тела, результат достигнут не был.

Он делает паузу, смотрит куда-то в сторону, потом снова в камеру.

— Я полагаю, что знаю, в чем причина. И думаю, что ее устранил. — еще одна пауза. — Настало время убедиться.

Плесецкий отворачивается от камеры, командует:

— Аврора.

В кадр входит молчаливая телохранительница в белом комбинезоне. Подходит к креслу Плесецкого сзади. Наклоняется.

И одним резким, точным движением ломает ему шею.

Слышится хруст. Сухой. Отчетливый.

Я вздрогнул, глядя на экран.

Тело Плесецкого обмякает в кресле. Голова падает набок под неестественным углом. Руки безвольно свисают с подлокотников.

Мертв.

Аврора отступает на шаг, встает у стены. Неподвижная. Безучастная. Будто только что сломала сухую ветку, а не шею выдающегося ученого.

Я почувствовал, как меня пробирает морозец, пробежавший по коже.

Некоторое время ничего не происходит.

Камера продолжает снимать. Мертвое тело в кресле. Ряды капсул позади. Тишина.

Потом — движение.

В зале за панорамным окном одна из капсул начинает светиться. Жидкость внутри бурлит, пузырится. Крышка открывается с шипением, выпуская облако пара.

И оттуда выпадает… клон.

Клон Плесецкого.

Голый, мокрый, покрытый слизью. Падает на пол, пытается встать…

Не получается.

Ноги не слушаются. Он барахтается в луже жидкости, вытекшей из капсулы, пытается подняться, опираясь на руки. Ноги волочатся, безвольные, парализованные. Он кашляет, изрыгает струю жижи изо рта. Хрипит. Пытается вдохнуть.

Потом кричит:

— Аврора!

Голос хриплый, надорванный, полный ярости и беспомощности.

Аврора бесшумно покидает комнату с пультом, входит в зал с капсулами. Подходит к Плесецкому, барахтающемуся в слизи. Наклоняется, и бережно, как ребенка, берет его на руки. Плесецкий выглядит беззащитным. Беспомощным. Жалким. Мокрый, голый, с безвольно висящими ногами, лицо искажено гневом и унижением.

Аврора несет его обратно в комнату с пультом, сажает в кресло-каталку и накидывает на него белый халат, который висел на спинке.

Плесецкий сидит, тяжело дышит, смотрит в камеру. Берет себя в руки, начинает говорить. У него снова сухой, ровный, профессиональный тон. Но в глазах плещутся боль, ярость и отчаяние.

— Констатирую провал, — произносит он ровным голосом, будто зачитывает протокол. — Несмотря на абсолютно здоровое тело, я в очередной раз прихожу в себя парализованным.

Пауза.

— Полагаю, что проблема в психотравме, полученной перед первой смертью. — Голос становится жестче. — То есть, устранить проблему, не уничтожив текущую личность, нет никакой возможности.

Он замолкает. Смотрит в камеру. Дышит тяжело.

И вдруг лицо его искажается.

Теперь на нем написана ненависть. Чистая, неприкрытая, жгучая ненависть.

— Зорин, мразь! — шипит он сквозь зубы, — ты за это ответишь!

Плесецкий с размаху бьет кулаком в камеру, изображение дергается и исчезает.

Черный экран.

Интересно девки пляшут…

Я сидел в кресле, глядя в пустоту перед собой, и пытался переварить уивденное.

Двадцать семь попыток. Двадцать семь смертей. Двадцать семь раз Плесецкий приказывал Авроре убить себя. Переносился в новое тело. И каждый раз просыпался парализованным.

Застрявшим в немощном теле. Навсегда.

Что-то случилось. Что-то, что сломало его. Что-то, что впечаталось в сознание так глубоко, что переносилось вместе с личностью. Раз за разом. Несмотря на здоровые тела. Несмотря на все попытки исправить ситуацию. И он не мог от этого избавиться.

Но главное…

Главное — это фамилия, которую он прошипел в конце.

Моя фамилия.

Он винил меня. За что? Что, мать его, я сделал?

Что произошло «перед первой смертью»? И при чем тут я?

Я напряг память, пытаясь вспомнить хоть что-то из базового информационного пакета. Но там не было ни одной зацепки. Чистый лист.

Ну, или вычищенный.

— Симба, — позвал я мысленно. — Что ты думаешь по этому поводу?

Пауза.

— Думаю, что Плесецкий застрял в ловушке собственного создания, — ответил ассистент медленно. — Технология переноса сознания работает. Но она переносит все. Включая… повреждения личности. Он не может избавиться от паралича, потому что паралич — уже часть его самого. Часть того, кто он есть.

Я кивнул.

Логично.

Жутко. Но логично.

— Но при чем тут, мать его, я? — кажется, я не удержался и сказал это вслух.

— Не могу знать, шеф. Могу предположить, что он зол от того, что ваши переносы работают, а его — нет.

Я хмыкнул. Ну, как версия — имеет право на жизнь. Но есть у меня ощущение, что здесь скрыто нечто другое…

Как бы то ни было, теперь сомневаться в том, что я сам и моя памяь подвергнутся самому глубокому методу сканирования, который только доступен Плесецкому, не приходилось. И дело даже не в том, что он что-то заподозрил.

Мои переносы работают идеально. Без сбоев. Без потерь. Я воскресаю в здоровом теле, с сохраненной памятью, без психотравм.

А он — нет. Он застрял. И ему нужно понять — почему. Я — его эксперимент, его надежда и объект ненависти.

Я медленно выдохнул.

— Симба, — сказал я тихо. — если Плесецкий узнает про защищенный архив… про голограмму… про то, что я помню больше, чем должен…

— Совершенно верно, шеф. Мы это уже обсуждали.

Я вздохнул.

Я сидел в кресле, в роскошной комнате, в глубине бункера, окруженный киборгами и клонами, рядом с безумным ученым, который меня ненавидит и которому я нужен одновременно.

Ловушка. Идеальная ловушка. И единственный выход — побег.

Срочный. Немедленный. Пока Плесецкий не решил проверить мои логи. Пока не начал копаться в памяти. Пока не понял, что я знаю слишком много.

— Симба, — сказал я, поднимаясь из кресла. — Мы уходим. Дай мне схему бункера. Полную. Все выходы, все коммуникации, все системы безопасности. Нам нужен план побега.

— Уже готовлю, шеф.

Я подошел к ложному окну, раздвинул тяжелые шторы. За ними — черный экран. Выключенный.

Включил его касанием. На экране появился вид — лес, озеро, полная луна…

Красиво. Спокойно. Мирно.

Фальшивка. Все здесь фальшивка. Роскошь, уют, забота — все лишь декорация.

А за декорацией — прутья клетки. И хищник, который ждет момента, чтоб меня выпотрошить.

— Что ж, — пробормотал я, глядя на фальшивый лес. — Посмотрим, кто кого…

— Симба, — проговорил я, вставая из кресла. — Корректировка плана: нам понадобится оружие и снаряжение. У тебя есть информация, где можно взять все это?

— Так точно, шеф! Но предупреждаю — угроза обнаружения при изменении маршрута резко увеличивается.

— Плевать! — выдохнул я. — Без оружия нам снаружи делать нечего. Я не хочу опять бодаться с мутантами за ржавый обрез!

— Принял, шеф. Строю маршрут побега, исходя из скорректированных данных.

— Молодец. — буркнул я, и решительно шагнул к двери.

Дверь ожидаемо оказалась заблокированной. Я лишь хмыкнул. Ну конечно, зачем притворяться, что я здесь гость. Дверь выглядела обычной — темное дерево, резная ручка, никаких замков, но стоило надавить, как почувствовал сопротивление. Тяжелая. Слишком тяжелая. Внутри лист стали, наверняка, еще и стержни запорные. Такую не вышибешь, даже с нейрогеном.

Приложил ладонь к дереву, прислушался. За дверью тишина. Коридор пуст? Или там кто-то ждет?

— Симба, открывай. И сделай так, чтоб у Плесецкого не сработало оповещение.

— Работаю, шеф.

Несколько секунд тишины. Потом послышался щелчок.

— Готово. Замок открыт, логи подчищены. Коридор свободен, ближайший клон в тридцати метрах, движется в противоположную сторону.

— Хорошо.

Дверь открылась бесшумно. Я осторожно выглянул. Коридор пустой, свет бра на стенах чуть приглушен, музыка в невидимых динамиках наконец-то заткнулась. Хорошо, а то больно уж на нервы действовала.