Каган тоже поглядывал по сторонам, и вообще вёл себя странно. Реагировал на песни так, словно понимает, о чём речь. Может, дело не в словах, а в самой музыке? В степных распевах, в тоске, которая одинакова у всех народов, живущих под этим небом? Или он действительно понимает, но тщательно скрывает?

Сергей не знал. Оставил эти мысли на потом, как и всё, что не требовало немедленного решения.

Концерт шёл до темноты и закончился, когда над морем уже выползла луна. Сергей сидел счастливый — музыка сделала с ним что-то странное. Он расслабился и словно сбросил с себя груз накопившихся проблем. Впервые за долгое время в голове не крутились обрывки планов, не свербило чувство вины.

И тут, совсем неожиданно, кто-то произнёс совсем рядом:

— Надо поговорить.

Сергей обернулся на Артёма, но тот смотрел в другую сторону — куда-то на толпу. Не он. Сергей нахмурился, и тут снова, уже отчётливее:

— Надо поговорить, воевода.

Голос шёл от кагана.

— Понимаешь по-нашему? — тихо спросил Сергей.

Каган чуть повернул голову, встретился с ним глазами.

— Понимаю.

Сергей помолчал. Потом кивнул.

— Тогда поговорим. Но не здесь.

Каган едва заметно качнул подбородком.

Сергей поднялся.

— Идём.

Пока шли, оба молчали. Сергей думал о том, что выходит, каган понимал, о чём говорили при нём. И это не есть хорошо. Здесь-то ладно, а вот на корабле, когда они с Артёмом пытались его разговорить, он мог услышать многое из того, чего слышать не стоило. И главное — почему он выдал себя сейчас? Что изменилось?

Они прошли в комнату. Каган сел на диван, Сергей встал у окна, скрестил руки на груди и выжидательно посмотрел на пленника.

— Ну? — поторопил он.

Каган тяжело вздохнул, потёр бок, там, где сердце. Потом сказал:

— Даже не знаю, с чего начать…

— С начала, — пошутил Сергей.

Каган снова потёр бок и, сунув руку под халат, достал что-то круглое, висящее у него на шее. Снял, протянул Сергею.

— Посмотри.

Сергей пригляделся, взял в руку. Медаль за отвагу. Причём ещё старая, времён Союза. У него самого была похожая, но без надписи «СССР» и с венком вместо ленты. Он перевернул её. Номер короткий, явно с Отечественной войны.

— Что это? — спросил он.

Каган посмотрел на него.

— Я думал, ты знаешь.

— Знаю, — ответил Сергей. — Откуда она у тебя?

— Дед подарил. Сказал — на удачу.

— Дед?

Сергей не мог сообразить, как такое может быть. Каган местный, родился в степи, иначе бы не стал тем, кем стал. Это факт. Но как тогда дед мог подарить ему советскую медаль? Или она ушла уже от них, попала к деду, а от него — к кагану?

— Когда подарил? — спросил он, пытаясь нащупать здравый смысл.

— Я ещё маленький был.

И тут Сергей осёкся. Только сейчас он сообразил, что каган говорит хоть и с акцентом, но на нормальном русском, не на том древнем, на каком общались местные. Он снова посмотрел на медаль, потом на кагана.

В голове не укладывалось. Нет, не то чтобы он не допускал что их могло занести не первыми. Наоборот, такие мысли приходили. Но чтобы вот так, в лице пленного кагана, к такому он готов не был.

— Я сам всегда думал, что это легенда, — продолжил каган. — Красивая сказка. Старики любят рассказывать детям то, чего не было. Но потом появились вы, и я понял: дед не врал.

Он поправил халат, откинулся на диване.

— Подробнее. — потребовал Сергей.

Каган продолжил.

— Дед оказался здесь очень давно. Говорил, что пришёл из-за великой войны, оттого что был воином, сидел на железном коне который изрыгал огонь и давил людей, как сухую траву. Потом, когда его армия одержала верх, ушёл в дальние земли, где земля — как море, только твёрдая. И однажды, когда он вёл по ней другого железного зверя, который рвал эту землю, всё исчезло.

Сергей слушал, не перебивая.

— Они не поняли, что случилось. Их было четверо. Все на таких же зверях. Дед говорил, что они бросили их и пошли искать людей.

Каган замолчал, потёр лоб.

— Пока искали, трое погибли, а ему повезло. Его подобрали кипчаки. Дали кров, потом коня. Он был человеком не глупым, умел слушать, умел молчать. Со временем занял среди них не то чтобы высокое, но крепкое положение.

Сергей смотрел на кагана и пытался переварить услышанное.

Ведь если всё на самом деле так, то вот она, причина того, почему объединение степи началось на двести лет раньше, чем должно было. Печенеги, половцы, хазары, разрозненные и вечно грызущиеся между собой, начали объединяться не вдруг, а потому что в этом мире появился человек, который знал, как это сделать.

— Это он решил объединить степь? — треснувшим голосом спросил Сергей.

— Да. Это была его мечта. Он всегда говорил что там откуда он пришел, это почти удалось.

Сергей смотрел на него, не мигая.

— И что, у него получилось?

Каган медленно кивнул.

— Получилось.

Сергей сглотнул. В горле пересохло.

— Но мы же отбились? Мы разогнали вас. Или… что?

Каган поднял на него глаза. Он был спокоен.

— Ты прав воевода. Вы хорошо справились, ваше оружие страшная сила. Но то с чем вы столкнулись, была лишь разведка. — Он сделал паузу, — а настоящая орда ещё впереди. И когда она придёт, тебя не спасут ни твой порох, ни твои железные пушки.

Сергей подался вперёд.

— И когда же она придёт?

Каган долго смотрел ему в глаза. Потом перевёл взгляд к окну, за которым висела полная луна.

— А ты выгляни, — произнёс он тихо. — Может, уже видно.

Сергей замер. Внутри всё оборвалось. Он медленно, не сводя глаз с кагана, поднялся и шагнул к окну. Приложил ладонь к холодному стеклу, вгляделся в темноту. Море, степь, далёкая полоса горизонта. Всё как всегда. Но отчего-то вдруг стало нечем дышать.

Сон удаганок всегда начинается с запаха. Резкий и иной, он становится пропуском в мир образов и пророчеств, тотчас отделяя его от реальности.

Это был не дым от родного камелека в центре балагана, не смолистый дух кедрача за стеной. Здесь царил запах сухой земли, раскаленной под беспощадным солнцем, запах полыни и тысячи несуществующих в родной тайге трав. Запах воли и пыли, чуждого мира.

Во сне юная девушка стояла на бескрайней елани, но трава под ее босыми ногами была непривычно жесткой и колючей. Небо над головой было опрокинутой чашей из выцветшей бирюзы — таким высоким, что кружилась голова. Это было небо Тэнгри, но оно было чужим и пугающе огромным. Из-за горизонта, из марева дрожащего воздуха, рождалась орда. Сначала как рокот, похожий на гул потревоженной земли, потом как темная полоса, что становилась все шире, пока не заполнила собой видимое пространство. Тысячи всадников на низкорослых, косматых лошадях. Над их головами колыхались стяги с вышитой на них незнакомой, хищной тамгой. Они несли с собой лязг стали, скрип кожи и тот самый степной запах.

Страх не сковал девушку. Вместо него пришло странное, почти шаманское любопытство. Она видела их лица — обветренные, с узким разрезом глаз. Видела их оружие — тугие композитные нумы, изогнутые сабли, копья с конскими хвостами. Ими правил жестокий хан, чье лицо было словно высечено из камня, а глаза горели холодным огнем. Он отдал приказ, и река всадников хлынула прямо на нее.

Но земля под ногами удаганки внезапно стала мягкой и родной. Елань сменилась мхом, вокруг выросли вековые лиственницы, устремляя свои вершины в небо. Прямо перед ней из-под земли вырос исполинский сэргэ — священная коновязь, исписанная древними рунами. Девушка была не одна, за спиной стоял ее уус, ее клан. Отец в полном облачении шамана, с бубном в руке, удаганки постарше, чьи губы беззвучно шептали заклинания. Сама девушка была одета в ритуальный наряд, а на груди тяжело лежало серебро илин кэбихэр. Она была защитница. Их медведица.