— Софья Андреевна была хорошая женщина. Я её плохо знал, но видел один раз, в восьмом году, у Ивановых. Хорошая была. Не сожгите себя из-за этого… копания, Дмитрий Алексеевич.

— Постараюсь, господин полковник.

Он закрыл за собой дверь. В коридоре одинаково скрипели перья. Волков надел фуражку, вышел во двор и долго стоял на крыльце, не двигаясь, потому что под мундиром очень мелко, очень нехорошо дрожала левая рука.

Полковник сказал «Софья Андреевна», и эта женщина впервые в этой жизни оказалась не строкой в списке, не подписью «Твоя Соня», а живым человеком, которого кто-то видел в восьмом году у Ивановых и помнил спустя пять лет. Волков никогда её не знал. Никогда уже не узнает. И при этом она — его жена.

«Постой, — сказал он себе ровно. — Не сейчас».

Волков сошёл с крыльца, и левая рука перестала дрожать к концу первого квартала.

Вечером он снова сидел у стола с лампой. Семён принёс чай и хлеб, унёс пустой стакан, ушёл к себе. Волков не стал писать. Он долго смотрел на пустую страницу, потом — на жестяную коробку из-под чая с китайскими иероглифами на крышке, в которой со вчерашней ночи лежал пепел сожжённой записки, остаток наличных и записка реципиента «На декабрь — отложено». Закрыл крышку, не открывая.

Рота — есть. Не лучшая, не худшая. Огнев — есть. Самсонов, Лыков, Ершов — на месте. Гусев — пишет. Некрасов — приложит. Через две-три недели месячное донесение ляжет на стол начальника штаба 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, попадёт в кабинет с раскрытым томом Тотлебена и чертежами, и тогда появится возможность, которой сегодня не было: прийти не самому, не «через голову батальона», а потому, что вызовут.

Гусев пишет. Он копает.

За окном уже совсем стемнело. На рейде, далеко-далеко, по тёмной воде прошёл короткий световой проблеск — сигнальный фонарь какой-нибудь канонерки докладывал в порт. Через четыре месяца и две недели эта же гавань будет выглядеть совсем иначе, и за каждый из этих месяцев надо будет заплатить вперёд — лопатами, рапортами, чужой усталостью, ночами без сна.

Он погасил лампу.

Из кухни ещё пахло хлебом. Семён там был — слышно было, как осторожно, чтобы не разбудить барина, передвинул табурет. Денщик не спал — Волков знал, и знал почему. Значит, завтра в семь снова принесёт чай и снова не спросит. А Волков снова не ответит.

Утром двадцать шестого сентября воздух над Порт-Артуром был тонкий и сухой — такой бывает здесь, у моря, между двумя сезонами, когда летняя пыль уже устала, а зимняя сырость ещё не взяла своё. Город — Старый и Новый одновременно, со всеми его рикшами, китайскими вывесками, чугунными столбами офицерского собрания и краем рейда, мелькающим между крышами, — выглядел как старая фотографическая пластина, на которую кто-то нечаянно подышал и забыл потом вытереть. Волков шёл по этой пластине к штабу 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии тем спокойным служебным шагом, каким человек идёт, когда заранее знает, что суета на крыльце ничего не прибавит к тому, что лежит уже у генерала на столе.

Двадцать минут — таков был маршрут от Тигрового хвоста до штаба дивизии по карте, которую он выучил за три недели не столько по бумаге, сколько по собственным сапогам: поворот на Пушкинскую, мимо часового у штаба полка, мимо угла, где китайцы торгуют рисом и имбирём, мимо двух сухих лощин с вчерашней дождевой водой на дне, мимо одноэтажного домика с зелёными ставнями, в котором, по словам Семёна, жила вдова какого-то отставного штурмана, дальше прямо до серого здания с двумя крылечками и часовым у дверей.

Реципиент, по всей видимости, ходил этим маршрутом не одну сотню раз: ноги сами выбирали повороты, и это было удобно — голова в это время была свободна, и Волков пользовался ею ровно настолько, чтобы успеть до крыльца ещё раз перебрать всё, что собирался сказать, и всё, чего сказать не имел права.

Тигровый хвост позади.

«Не пророк. Офицер.»

Эту короткую формулу он произнёс про себя один раз у поворота на Пушкинскую и больше повторять не стал, потому что любое повторение делает фразу мягче, а от себя сегодня требовалось не утешение, а узкая, как лезвие ножа, точность.

Месячное донесение по обучению, в которое полковник Некрасов любезно приложил рапорт капитана Гусева, ушло из штаба полка восемнадцатого числа; до штаба дивизии оно шло почти неделю; вчера к вечеру в штаб полка пришла короткая бумажка с приказанием «штабс-капитану 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Волкову прибыть в штаб 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии двадцать шестого сентября к десяти часам утра», и сегодня, без четверти десять, Волков был в трёх кварталах от назначенного крыльца.

Он не торопился.

Он и не имел права торопиться: офицер, опаздывающий к генералу, выглядит дурно; офицер, прибежавший к генералу за сорок минут, выглядит провинившимся.

Десять часов было тем временем, когда подобные дела разбирались скорее всего на ходу, между двумя другими делами, и от того, в какую минуту генерал войдёт в этот разговор — после доклада о складах, или после беседы с инженером, или после второй чашки чая, — зависело многое из того, что он сегодня услышит. Это, по крайней мере, было обстоятельством, которое от него не зависело и о котором, следовательно, не имело смысла думать.

Думать имело смысл о другом.

О том, что ему сегодня предстоит провести разговор, в котором каждое его слово должно быть проверено по трём осям сразу: по уставу, по правдоподобию для штабс-капитана пехотного полка, в делах против неприятеля не бывшего, и по собственному внутреннему счёту того, что он, в сущности, знает и чего знать никак не может.

«Считай, штабс-капитан.»

Первое: о датах — ни слова. Никаких «через четыре месяца», никаких «двадцать седьмого января ночью», никаких намёков на гавань. Любой намёк такого рода — арест в течение недели, в лучшем случае комиссия, в худшем — дознание.

Второе: о Тотлебене — упоминать можно, цитировать нельзя. Сослаться на «как у Тотлебена под Севастополем» — значит сказать вещь, которую любой мало-мальски читающий полковник скажет в собрании за чаем; цитировать страницу — значит признаться, что он держал том в руках в каком-то другом месте и в каком-то другом времени, и доказать обратное ему будет нечем.

Третье: главный аргумент — буры.

Англо-бурская война кончилась полтора года назад, в мае второго года; русский Главный штаб издал по её итогам несколько обзоров; в военных журналах девятьсот второго и девятьсот третьего годов всё ещё спорят, что показала практика трансваальских и оранжевых отрядов, и среди прочего — что человек, лежащий за камнем, в неглубокой норе, в незаметной с пятидесяти шагов ячейке, расходует противника медленнее, но дольше, чем плотный строй на двести шагов. Это знание открыто, легально, ходит по журналам; его мог иметь любой ротный командир, выписывавший «Военный сборник» и «Разведчик»; и оттого сегодня оно — его главный, законный, ненаказуемый аргумент.

Двенадцать минут до крыльца.

Он перешёл на ту сторону Пушкинской, где тень от двухэтажного дома лежала длинной серой полосой, и пошёл по тени: в десять утра по середине улицы было уже солнечно, а пыль на сапогах перед крыльцом штаба дивизии — деталь, которую старший адъютант обязательно заметит и обязательно занесёт себе в собственный, никем не утверждённый список. На углу Пушкинской и Морской его обогнал поручик Крашенинников, наклонил голову ровно настолько, насколько кивают человеку, чья расписка лежит у тебя в бумажнике, и пошёл своей дорогой; Волков кивнул в ответ. Долг был закрыт ещё в понедельник, и за всю эту неделю он стоил ему меньше слов, чем стоят сегодняшние двадцать минут впереди.

Он просто шёл.

Дежурный поручик в передней штаба был молодой, тонкий, с тёмными подстриженными усиками, аккуратным пробором и той ровной казённой вежливостью, которая в этом возрасте ещё совпадает с настроением, а лет через пять начинает совпадать только с уставом. Он принял у Волкова фамилию, проверил по короткому списку на углу стола, кивнул ему на скамейку у стены и сказал: