Замолчал надолго. Лекс ждал.

— Потом петлю накинули, — выдохнул Тимон. — И тут он… он меня увидел. В толпе. Я думал, отвернётся. Или проклянёт за то, что я трус, не вышел, не помог… А он улыбнулся.

Поднял глаза на Лекса, в них стояли слёзы.

— Понимаете? Улыбнулся. Так, как всегда, улыбался, когда яблоко протягивал или хлеба кусок отламывал. Светло, по-доброму. Будто говорил: «Всё хорошо, малец. Я не зря. Ты жив — и это главное». А потом палач дёрнул верёвку.

Сунул руку за пазуху и достал выцветший, засаленный комок — старую шапку деда Архипа с вышитым когда-то цветком, от которого остались только бледные нитки. Протянул Лексу.

— Вот. Его шапка. Больше ничего не осталось.

Лекс взял шапку, долго смотрел на неё, провёл пальцем по выцветшей ткани. Потом поднял глаза на Тимона. В этом взгляде не было жалости — глубокая, тяжёлая ярость, которую он держал внутри. И уважение.

— Ты не виноват, — тихо сказал он. — Ты сделал всё, что мог. Ты выжил. Ты принёс весть. Это главное.

— Я хочу драться, — Тимон сам удивился, как твёрдо прозвучал его голос сквозь слёзы. — Хочу, чтобы они заплатили. За деда Архипа. За тех шестнадцать. За того парня, что кричал твоё имя. За женщину с ребёнком. За всех.

Лекс кивнул.

— Будешь. Но сначала — отдохни. И приведи себя в порядок. Через неделю выступаем. Клык тобой займётся.

Тимон вышел от Лекса, сжимая в руке шапку. В главном зале уже готовились ко сну, но несколько человек ещё сидели у огня. Кто-то из сталкеров, молодой парень с нашивкой разведчика, молча протянул ему флягу с разбавленным вином. Тимон сделал глоток — обожгло горло, но стало тепло. Другой, пожилой, с сединой в бороде, положил ему на колени запасной нож — хороший, сталкерской закалки, с потёртой рукоятью. «Пригодится», — буркнул и отошёл.

Тимон сидел, вцепившись в шапку деда, и смотрел на огонь. Рядом, на полу, устроился лохматый Барс, которого он заметил ещё у входа. Зверь поднял голову, посмотрел янтарными глазами, потом тяжело вздохнул и положил лобастую голову ему на ногу. Тимон вздрогнул, потом осторожно погладил зверя по загривку. Барс довольно заурчал.

Впервые за много дней Тимон почувствовал, что он не один.

На следующий день началась учёба.

Каждое утро начиналось с миски горячей похлёбки — Тимон уже не набрасывался на еду как зверь, но всё равно ел с жадностью. Агафья подкладывала добавки, ворча: «Ешь, ешь, кожа да кости, какой из тебя воин». Марфа иногда подсаживалась рядом, молча гладила по голове и уходила.

Пальцы заживали. Ноги перестали болеть. Шапка деда лежала под подушкой — Тимон проверял её каждый вечер перед сном.

На третий день Клык привёл его в тренировочный зал — бывший склад, где стояли манекены, обмотанные ветошью, а на полу была меловая разметка.

— Смотреть, — коротко приказал Клык. — Делать. Запоминать.

И началось.

Клык учил владеть ножом. Не красиво, не по-эльфийски — так, чтобы выжить. Бить в подмышку, где доспех тоньше. В пах. В шею. Целиться в глаза, если нет другого выхода. Уворачиваться, падать, перекатываться.

— Ты не воин, — говорил Клык, гоняя до седьмого пота. — Ты сталкер. Твоё оружие — тишина и внезапность. Если лезешь в открытую — ты труп. Понял?

Тимон кивал и лез снова. Падал, разбивал локти, сдирал кожу с костяшек, но поднимался. Потому что каждый раз, когда хотелось остановиться, перед глазами вставала та улыбка. Женщина с ребёнком в огне. Парень, кричавший имя Лекса перед смертью.

На пятый день Клык принёс арбалет. Лёгкий, удобный, с прикладом, отполированным сотнями рук.

— Стрелять умеешь?

— Немного. В детстве из самодельного…

— Забудь. Учись заново.

Тимон учился. Целился в манекены, пока руки не начинали дрожать от усталости. Клык стоял рядом, поправлял хватку, показывал, как правильно дышать перед выстрелом. К концу недели Тимон мог попасть в грудь манекена с двадцати шагов. Клык сказал, что этого хватит.

Вечерами Тимон сидел в главном зале у костра. К нему привыкли, перестали коситься. Маленькая Лада, что помогала Агафье, однажды подсела:

— А это правда, что ты из самого замка эльфийского пришёл?

— Правда, — Тимон улыбнулся ей. Почти разучился улыбаться, но здесь, в тепле, среди этих людей, улыбка возвращалась сама собой.

— А расскажешь?

— Потом, — погладил её по голове, как когда-то гладил его дед Архип. — Когда вернусь.

На седьмой день, перед самым выступлением, Лекс вызвал его к себе.

— Завтра идём, — сказал без предисловий. — Будешь с Клыком. Покажешь дорогу, укажешь, где посты, где ключник, где можно пройти незаметно. Справишься?

Тимон кивнул. В груди снова зажглось то самое, горячее. Гнев. И рядом — уже не страх, а холодная, спокойная решимость.

— Я готов.

— Шапку свою не забудь, — Лекс чуть усмехнулся. — На счастье.

Тимон вышел, сжимая в руке выцветший комок ткани.

В главном зале готовились к походу. Люди проверяли оружие, точили ножи, заряжали арбалеты. Пахло кожей, металлом и потом. Кто-то негромко напевал ту самую песню о свободе.

Тимон сел у стены, прижал шапку к груди и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала та улыбка. Светлая, тёплая, прощающая. А рядом — лица шестнадцати. Старик, смотревший в небо. Парнишка, звавший мать. Женщина с ребёнком. Подросток, кричавший имя Лекса. И над всем этим — улыбка деда Архипа, последняя, самая важная.

— Я иду, деда, — прошептал он. — Мы идём. И я не подведу. Никого из вас.

Где-то там, за горами, в замке Валтара, ветер всё ещё гулял по пустому двору. Но скоро — очень скоро — там будет ветер другой. Ветер свободы.

И Тимон был готов встретить его.

Месяц Халдир-Дурин, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь, безлунная

Место: Северная дорога, склад оружия у подножия перевала, штаб связи в старой крепости

Ночь легла на предгорья тяжёлым, непроницаемым одеялом. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — спрятались за тучами, словно боги отвернулись от этого мира, оставив его во тьме. Идеальная ночь для тех, кто умел ждать. Идеальная ночь для тех, кто нёс смерть.

Отряды расходились в разные стороны, растворяясь в темноте, как капли крови в чёрной воде. Кор-Дум со своими подрывниками ушёл на Северную дорогу. Зураб с тяжёлыми бойцами — к подножию перевала, где эльфы и бароны складировали оружие для будущего наступления. Айрин, Клык и Барс двинулись к старой крепости, где, по данным разведки, размещался штаб связи.

Три цели. Три удара, которые должны были прозвучать одновременно, заставив врага вздрогнуть и осознать: война только начинается.

А следом за ними, шурша по камням, как стая потревоженных крыс, скользили гоблины. Грымза, самый смышлёный из замов Зига, вёл свой отряд — пятёрку самых юрких и цепких сородичей. У каждого за спиной — здоровенные мешки, на поясе — верёвки и крючья. Их задача была проста и опасна: после удара основных сил быстро прочесать место, забрать всё ценное и исчезнуть раньше, чем подоспеют патрули. Грымза потирал руки, его глаза хитро блестели: «Нор-р-р, блестяшки сами плывут в руки. Дядя Зиг будет доволен».

Кор-Дум. Северная дорога

Здесь, в узком ущелье, где дорога вгрызалась в скалу, ветер завывал особенно тоскливо, но Кор-Дум не обращал на него внимания. Он лежал на животе за грудой валунов, вжимаясь в холодный камень, и смотрел вниз, на извилистую ленту тракта.

— Долго ещё? — прошептал Брун, старый дворф с седой бородой до пояса. Его руки, привыкшие к молоту, сейчас осторожно сжимали детонатор.

— Заткнись, старый пень, — огрызнулся Кор-Дум, но без злобы. — Жди. Они должны подойти к тому повороту. Там, где мы заложили «гостинцы».

Он говорил о минах. О двадцати килограммах взрывчатки, собранной из трофейных кристаллов и древних детонаторов, найденных в бункере. Этого заряда хватило бы, чтобы разнести полгоры. А уж обоз с продовольствием — тем более.