Ли пожал плечами.

— Все, что угодно. Мутанты, мародеры, механоиды. Аномальные зоны. Остатки военных частей, которые так и не признали власть «Феникса». Просто психи, которым крышу снесло после катастрофы. Питер — оазис порядка. А вокруг — хаос. Как везде.

Прекрасно. Зашибись просто.

— И куда ты сможешь дотянуть?

— Да чтоб я знал!

Я выругался сквозь зубы, и повернулся в салон.

— Всем внимание! — рявкнул я. — Пристегнуться! Закрепить все незакрепленное! У нас могут быть проблемы!

Народ засуетился. Защелкали ремни, зашуршали баулы. Гром быстро собрал пулемет, Молот подхватил свою пушку, Лиса склонилась над Бледным, проверяя его фиксацию.

В этот момент коптер тряхнуло снова — и значительно сильнее, чем в прошлый раз. Машина ощутимо просела, будто ее дернули вниз за невидимую веревку. Кто-то вскрикнул, что-то с грохотом покатилось по полу.

Я вцепился в поручень, удерживая равновесие.

— Ли, что за хрень⁈

— Вырубился импеллер!

— Который?

— Левый задний!

Я выдохнул. Один импеллер — это еще не катастрофа. Транспортники рассчитаны на такое. Потеря одного движка — штатная ситуация.

— Ну, это ерунда, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — На трех дотянем.

— Угу, — отозвался Ли. — На трех дотянули бы. Только это второй. Первый вырубился еще час назад.

Твою мать.

— И ты молчал⁈

— А толку говорить? Все равно ничего не изменишь.

Железная логика. Сукин сын.

Коптер снова тряхнуло. Машину повело в сторону — Ли выругался, вцепился в штурвал, пытаясь выровнять положение. Двигатели завыли, надрываясь. Что-то заскрежетало в корпусе — протяжно, тоскливо, как стон умирающего зверя.

И тут взвыла сигнализация.

Резкий, пронзительный звук ударил по ушам. На приборной панели вспыхнуло красное — много красного, слишком много. Машина клюнула носом, начала заваливаться на левый борт.

— Что, мать твою, происходит⁈ — заорал я.

Ли не ответил. Он боролся с управлением — руки на штурвале, побелевшие костяшки, напряженные плечи. Коптер рыскал, дергался, терял высоту. За лобовым стеклом земля неслась навстречу — лес, поля, какие-то строения.

— Ли!

— Происходит то, — процедил китаец сквозь стиснутые зубы, — что если я буду дальше пытаться удержать эту железяку в воздухе, она рухнет. Идем на вынужденную.

Я выругался — длинно, заковыристо, от души. Всеми словами, какие знал на трех языках. Не помогло, но стало чуть легче.

Потом повернулся к салону.

— Всем приготовиться к аварийной посадке!

Везения надолго нам не хватило… Впрочем, когда было иначе?

Земля неслась навстречу.

С момента «у нас вырубился второй импеллер, идем на вынужденную» до момента «Держитесь все, как можно крепче!» прошло всего несколько секунд, и теперь коптер падал. Не летел, не снижался, а именно падал, рыская из стороны в сторону, как подбитый зверь. Ли вцепился в штурвал побелевшими пальцами, матерясь сквозь зубы на русском и китайском. На приборной панели полыхало красным, сигнализация захлебывалась истерическим воем, и сквозь этот вой пробивался надсадный рев уцелевших двигателей — два из четырех, работающих на износ.

— Держитесь! — заорал я в салон. — Сейчас будет жестко!

За лобовым стеклом мелькали серо-зеленые ветви. Деревья тянулись к небу, смыкались кронами, и между ними не было ни единого просвета, ни единой площадки, куда можно было бы посадить двадцатитонную махину.

— Ли! — крикнул я. — Вытягивай нас!

— Работаю! — огрызнулся китаец.

Машину тряхнуло — воздушная яма или отказ еще чего-то в измученных системах. Пол дернулся под ногами, кто-то в салоне вскрикнул, загремели ящики. Я вцепился в панель перед собой, удерживая равновесие.

Ли что-то делал с управлением — руки метались по приборной панели, переключая тумблеры, выжимая из умирающей машины последние крохи маневренности. Коптер чуть задрал нос, изменил угол снижения. Все еще падение — но уже не отвесное, а скользящее, под углом.

— Просека! — выдохнул китаец. — Вижу просеку!

Я глянул вперед. Просека — громко сказано. Узкая прогалина между деревьями, заросшая молодняком и кустарником. Не посадочная полоса. Даже не намек на нее. Но других вариантов не было.

— Давай!

Ли потянул штурвал. Машина застонала, затряслась всем корпусом, будто у нее начался приступ лихорадки. Двигатели взвыли, надрываясь из последних сил.

Верхушки деревьев ударили по днищу — хлестко, со скрежетом. Коптер вздрогнул, просел. Еще удар. Еще. Ломались ветки, трещали стволы, машину швыряло из стороны в сторону.

А потом мы врезались в землю.

Удар был страшный. Меня швырнуло вперед, ремень врезался в грудь, выбивая воздух из легких. Послышался лязг, грохот, скрежет металла о землю… Коптер не остановился — его понесло дальше, вперед, пропахивая борозду в мягкой лесной почве. Вокруг валились срубленные деревья, стволы ломались как спички под брюхом машины, в салоне орали, что-то летело, билось, взрывалось искрами…

В общем — полный фарш.

Потом — рывок. Машину крутануло, впечатало во что-то массивное — толстый ствол или валун, — развернуло на месте. Еще один удар, уже слабее. И тишина.

Нет. Не тишина.

Шипение. Потрескивание раскаленного металла. Стоны в салоне. Где-то что-то капало — топливо, гидравлика, кровь? И голос Симбы, ровный, невозмутимый, как всегда:

«Аварийная посадка завершена. Критических повреждений носителя не обнаружено. Рекомендую немедленную эвакуацию».

Аварийная посадка. Ну да. Можно и так назвать.

Я с трудом разлепил глаза. Перед глазами плавали цветные пятна, в голове звенело, во рту — привкус крови. Прикусил язык при ударе. Что ж. Легко отделался.

Я отстегнул ремень и встал. Прежде чем выбраться в салон, бросил взгляд на Ли. Китаец сидел в кресле, откинувшись на спинку, глаза его были закрыты. На секунду мне показалось, что он мертв — но нет, грудь поднималась и опускалась, дышит. Медитирует? С этими восточными хрен разберешь.

— Ли.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — взгляд мутный, расфокусированный. Потом моргнул, и в глазах появилась осмысленность.

— Живы? — хрипло спросил он.

— Вроде да.

— Хорошо.

Хорошо. Это он верно подметил. Посадить — если это можно назвать посадкой — двадцатитонную дуру с двумя дохлыми двигателями, без нормальной площадки, в лесу, и при этом не угробить всех к чертям собачьим… Это надо уметь. Это — мастерство. Пусть даже мастерство отчаяния.

— Неплохо справился, — сказал я. — Для пилота ударных машин.

Ли криво усмехнулся.

— Мог бы и лучше.

— А мог бы и хуже. Сильно хуже.

Он не ответил. Просто кивнул — коротко, устало — и начал отстегивать ремни.

Я развернулся в салон.

— Все целы⁈

В ответ — разноголосый хор. Стоны, ругательства, кашель. Кто-то просил помочь, кто-то материл все на свете… Но, по крайней мере, мне ответили, а значит — живы. Уже хорошо.

Салон выглядел как после взрыва. Ящики и баулы разбросаны по полу, некоторые раскрылись, разбрасывая содержимое. Сквозь пробоины в обшивке, которых стало заметно больше после нашего веселого приземления, пробивался тусклый дневной свет.

Люди шевелились, приходя в себя. Гром уже поднялся — крепкий мужик, его так просто не выведешь из строя. Помог встать Лисе, та держалась за голову, но на ногах стояла твердо. Молот ворочался у дальней стены, выбираясь из-под навалившегося на него ящика, и матерился — задорно, витиевато и с выдумкой. Жив, значит. И в хорошем настроении.

Вьюга сидела там же, где и сидела до падения. Неподвижная серебряная фигура, ни царапины, ни ссадины. Будто не было никакого крушения. Удивительная женщина. Она вообще человек?

Я почему-то вспомнил Аврору, и меня передернуло. М-да уж. Так себе ассоциации.

Рокот выполз из-под перевернувшегося контейнера, отряхнулся. Лицо в крови, но глаза ясные, цепкие.