Ночь была холодной. Звёзды, крупные и яркие, усеяли небо, а две луны —

золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — заливали горы призрачным

светом.

Лекс и Айрин стояли на смотровой площадке. Внизу, в зале, ещё горели

огни, слышались голоса, иногда — смех. Жизнь продолжалась.

— Они поверили, — тихо сказала Айрин.

— И это опасно, — ответил он. — Вера может ослепить. Они ждут чуда. А

чудес не бывает. Бывает только работа.

— Ты не прав. — Айрин повернулась к нему. — Чудо — это когда тысячи

людей, вчера ещё рабов, сегодня поднимают руки и светятся. Чудо — это

когда ребёнок, потерявший мать, снова улыбается. Чудо — это мы с тобой

здесь.

Он посмотрел на неё. В свете лун её лицо казалось сотканным из света.

— Ты не бог, Лекс, — продолжала она. — Ты — надежда. А надежда иногда

важнее любого чуда.

Он обнял её, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

Внизу, в зале, догорали костры. Серафима сидела в лазарете, перебирая

травы. Рядом с ней, свернувшись клубочком на охапке тряпья, спала Лада.

Девочка прижимала к себе куклу, и на её лице, впервые за всё время, не

было того пустого, потерянного выражения — только безмятежность

глубокого детского сна. Серафима поправила на ней тряпицу и тихо запела

что-то древнее, колыбельное.

В кузнице Кор-Дум устроился на чурбаке и разглядывал свою руку. Знак всё

ещё слабо светился. Он думал о Грыме. О том, что сын где-то там, в

глубине, и, может быть, тоже сейчас смотрит на звёзды. Я найду тебя,

сын, — шептал он. — Я обещаю.

У костра в зале грелись Клык и Шило. Шило, получивший знак одним из

первых, всё не мог налюбоваться на своё запястье. Свечение уже почти

погасло, но он то и дело подносил руку к огню, чтобы увидеть слабый

отблеск.

— Хватит любоваться, — ворчал Клык. — Спать иди. Завтра в дозор.

— Клык, а у тебя светится? Или ты свой знак под рукавом прячешь, чтоб

не сглазили? — подначивал Шило товарища.

— Светится, светится. Иди уже.

— А показать?

— Отстань.

Но Клык не злился. Он смотрел на Шило, на его вечно кривую ухмылку, и

думал о том, что даже такие пройдохи теперь с ними. И что ради таких,

как этот старый сталкер, стоит жить.

Агафья колдовала над своим котлом, помешивая травяной отвар. Рядом с

ней, свернувшись клубком, дремал Барс. Старуха то и дело поглядывала на

свою руку — она тоже получила знак, хоть и ворчала, что «стара уже для

таких глупостей». Но когда он засветился, в её выцветших глазах блеснули

слёзы.

— Ишь ты, — шептала она, разглядывая узор. — Красиво. И правда красиво.

Она взглянула на спящую Ладу, и лицо её смягчилось.

— Ничего, малая, — прошептала она. — Вырастешь. А мы пока тут, рядом.

Марфа с Гринькой сидели у другого костра. Гринька то и дело задирал

рукав, чтобы полюбоваться знаком, и Марфа, глядя на него, впервые за

многие годы чувствовала, что всё будет хорошо.

— Мам, — спросил Гринька, — а Лекс правда с нами навсегда?

— Правда, сынок, — ответила Марфа. — Правда.

Дарья устроилась у стены, прижимая к себе спящих детей. Злата,

получившая знак, то и дело просыпалась и проверяла, светится ли ещё её

запястье. Мишка посапывал у груди. Дарья смотрела на светящиеся руки

дочери и впервые за долгое время чувствовала, что страх отступает.

— Спите, — шептала она. — Спите, родные. Мы дома.

А наверху, на смотровой площадке, Лекс и Айрин всё ещё стояли,

прижавшись друг к другу.

— Завтра новый день, — сказала Айрин.

— Завтра новая война, — ответил он.

— Но сегодня мы вместе.

Он поцеловал её. Долго, нежно, забывая обо всём.

Где-то далеко, за горами, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан принимал гонца.

Весть о падении Кристаллических полей и тысячах спасённых пришла ночью,

и магистр Магистериума в ярости разнёс половину своего кабинета.

— Собирай армию! — кричал он. — Всех баронов! Всех драконидов! Я сотру

эту базу с лица земли! Я вырву его сердце! Я…

Он не договорил. Задохнулся от ярости. Но в глазах его, кроме гнева,

мелькнуло что-то ещё. То, чего он не испытывал уже много лет.

Страх.

— Ты ещё пожалеешь, Лекс, — прошептал он в темноту. — Ты ещё

пожалеешь.

А в горах занимался рассвет. Серый, холодный, но живой.

Лекс и Айрин спустились в зал. Люди просыпались, смотрели на свои руки

— у кого-то знаки ещё слабо светились, у кого-то уже погасли. Но все

улыбались.

В центре Лекс поднял руку со знаком. И сотни ладоней ответили ему

сиянием.

Они теперь не просто люди, — подумал он. — Они — народ. И я за них

отвечаю.

Он посмотрел на Айрин, на Кор-Дума, на Зураба, на Клыка, на Шило, на

Агафью с Ладой, на Дарью с детьми, на тысячи лиц, смотревших на него с

надеждой.

— За работу, — сказал он.

И новый день начался.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С.

Время: Утро, два дня спустя после освящения Знака Символа

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Два дня минуло с той памятной ночи, когда сотни рук впервые засветились знаком нового единства. За это время хаос первых часов начал понемногу уступать место порядку — пусть шаткому, но всё же порядку. Люди распределились по отсекам, нашлись добровольные помощники среди самых расторопных, и даже очередь к воде перестала быть поводом для драк. Почти перестала.

Утро в крепости больше не было тихим.

Лекс проснулся от гула голосов, доносившегося из главного зала. Ещё затемно, когда он проваливался в тяжёлый сон без сновидений, там было пусто — только часовые у входов да Серафима, шепчущая молитвы. Теперь зал гудел, как растревоженный улей.

Он сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Трёхдневная щетина колола пальцы. Тело ломило после вчерашнего перехода, рана на боку ныла тупой болью. Но вставать пришлось.

Айрин уже не было рядом — только вмятина на шкуре, которой они укрывались, и слабый запах трав. Лекс натянул куртку, проверил браслет на руке — «Скиталец» мерцал ровным голубоватым светом. Цепочка на шее была тёплой — ничто не предвещало опасности.

Опасность была внутри.

В главном зале творилось столпотворение. Люди — почти три с половиной тысячи человек — заполнили всё пространство до отказа. Они сидели на скамьях, на полу, на ящиках, в коридорах, даже на лестницах. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы и запаха тревоги.

В центре зала, у единственного источника воды — старой каменной чаши — разгоралась ссора.

— Я первый встал! — орал тощий мужик в рваной рубахе. — Моя очередь!

— Твоя очередь? — взвизгнула женщина с ребёнком на руках. — Ты вчера три раза ходил! А моя девчонка вторые сутки не пила!

— А мне плевать! — мужик оттолкнул её. Женщина пошатнулась, едва не уронив дитя, и завизжала уже по-настоящему. — Тут закон один — кто первый, того и вода!

— Какой закон? — из толпы выдвинулся второй мужик, покрупнее, с бычьей шеей. — Ты кому тут указываешь, Семён? Ты у себя в бараке указывай, а тут люди со всех полей!

— А ты не лезь, Прохор! — Семён сжал кулаки. — Не твоё дело!

— Вода — общая! — рявкнул Прохор, надвигаясь на него. — Или ты забыл, кто тебя отсюда вытащил? Лекс и его люди! А ты тут свои порядки устанавливаешь?

— Да плевал я на твоего Лекса! — выкрикнул Семён и в ту же секунду понял, что сказал лишнее.