«И какую задачу ты собираешься туда загрузить?»

«А вот тут самое интересное, шеф, — если загрузить в этот контур инженерные коды 'ГенТек" — я смогу ломать системы безопасности бункера в фоновом режиме. Двери, замки, камеры, терминалы — все, до чего дотянусь. Не отвлекаясь от основных задач, не расходуя оперативную память, не снижая эффективность в бою. И, — тут Симба выдержал паузу, которой позавидовал бы любой драматический актер, — я смогу перехватывать управление механоидами. По несколько единиц одновременно. В реальном времени».

Я посмотрел на Демьянова. Старик смотрел на меня с выражением «ну, что я говорил?»

Перехватывать управление мехами. По несколько штук. В бункере, набитом боевыми машинами Эдема. Это был не просто козырь в рукаве — это была вторая колода, припрятанная за голенищем.

— Ставим, — сказал я.

Демьянов еле заметно кивнул.

Я пробежал глазами итоговый список. ЭМИ-генератор, лазерный эмиттер, фазовый щит, комлинк, инфразвук, «Скат-М», мышечные усилители, резервуар нейрогена, кинетический модуль, ИУМ-7. Десять позиций. Все порты заняты.

Все, больше ничего не влезет. Я протянул планшет Веберу. Тот взял, пробежал взглядом по списку — как механик, проверяющий комплектацию перед выездом. Губы чуть шевелились — считал что-то про себя. Ткнув в сервисное меню, запустил инженерный калькулятор, прикидывая совместимость, энергопотребление, нагрузку на базовый имплант…

— Очень неплохо, — проговорил он наконец. — Сбалансированная конфигурация, конфликтов по энергопотреблению не вижу. — Он помолчал, глядя на экран, потом поднял взгляд на меня. — И, пожалуй, я сумею впихнуть еще кое-что.

Вебер коснулся планшета и развернул его ко мне. На экране появилась схема модуля, которого в моем списке не было. «Контур пассивной защиты 'Фарадей". ЭМИ-экранирование нейроматрицы и критических узлов».

Я уставился на экран.

Защита от электромагнитного импульса. Та самая штука, которая не позволяет вражескому ЭМИ превратить все мои новенькие, только что установленные импланты в бесполезный хлам, а мою нейроматрицу — в кашу. Та самая штука, отсутствие которой чуть не стоило мне жизни, когда я угодил под удар киборга там, в подвале…

— Это не имплант как таковой, — пояснил Вебер. — Это экранирующий контур, интегрируемый в существующую архитектуру. Порт не требуется. Я впаяю его в обвязку при установке остальных модулей. Дополнительная нагрузка на систему — минимальная.

— Отлично, — сказал я, и, кажется, на моем лице отразилось нечто такое, что Вебер позволил себе скупую профессиональную усмешку.

— Что ж, — инженер забрал планшет, сунул под мышку и кивнул в сторону капсулы. — Тогда милости прошу. Сейчас я введу конфигурацию в систему, прогоню диагностику совместимости — это минут десять, — а затем мы начнем. Процесс инсталляции займет от восьми до двенадцати часов, в зависимости от индивидуальных особенностей вашего нейропроцессора. Все это время вы будете находиться в состоянии медикаментозного сна.

Я посмотрел на имплантационную капсулу. Открытая крышка, как зев чудовища, ложемент, как его нутро, готовое переварить все, что попадет внутрь, мягкая подсветка, заманивающая наивных путников… Нейроразъемы в подголовнике — как игловидные зубы… Проклятье. Кажется, у меня развивается фобия. Интересно, как называется боязнь инженерных капсул?

Восемь-двенадцать часов без сознания, в чужом оборудовании, в чужой лаборатории, на чужой территории. Двенадцать часов, в течение которых я не контролирую ни-че-го. Ни свое тело, ни свое сознание, ни происходящее вокруг. Двенадцать часов, в которые со мной можно сделать что угодно.

Я вздохнул. Встал. Стянул куртку, бросил ее на стул и подошел к капсуле.

Не то чтобы у меня был выбор. Идти в Сколково без имплантов — самоубийство. ИНе ставить их из опасения, что кто-то что-то сделает не так — идиотизм. А я, при всех своих недостатках, идиотом себя не считал. По крайней мере — в тактических вопросах. В остальных — вопрос дискуссионный.

— Симба, — позвал я мысленно, усаживаясь на край ложемента. — Слушай внимательно. Пока я буду в отключке — следишь за всем. За процессом установки, за показателями, за любой херней, которая покажется тебе подозрительной. Если что-то пойдет не так — буди.

«Принято, шеф, — отозвался Симба. — Полный мониторинг, протоколирование, контроль критических параметров. Если зафиксирую отклонения от нормы — немедленное оповещение. Спи спокойно».

— Легко тебе говорить, — буркнул я вслух и откинулся на ложемент.

Вебер подошел, проверил фиксаторы, подключил что-то к порту на затылке — привычное холодное прикосновение металла, — и посмотрел на меня сверху вниз.

— Готовы?

— Нет, — честно ответил я. — Начинайте.

Вебер кивнул. Что-то пискнуло, зашипело, в вену вошла игла автоинъектора — и мир начал расплываться по краям. Потолок лаборатории поплыл, свет ламп стал мягче, тише, дальше. Последнее, что я увидел — лицо Демьянова, стоявшего у пульта. Что-то у меня в привычку входит отрубаться перед его отеческим взглядом…

Ну что ж. Поехали.

Просыпаться в капсулах мне определенно не нравилось. Нет, объективно — ничего страшного: мягкий ложемент, ровное свечение индикаторов, тихий гул оборудования, никаких тебе подвалов, темноты и экзистенциального ужаса «кто я, где я и почему у меня штрихкод на запястье». Цивилизованное, можно сказать, пробуждение. Вот только тело ощущалось… иначе. Тяжелее, что ли…

Не в смысле «набрал десять кило за ночь» — а плотнее, объемнее, как будто внутри появилось что-то новое, чего раньше не было, и это новое еще не совсем улеглось и притерлось к остальному. Где-то в районе предплечий чуть покалывало, в груди ощущалось легкое давление, будто кто-то аккуратно вложил под ребра что-то размером с кулак, а в затылке, у основания черепа, пульсировало что-то новое, теплое, и от этого пульса по позвоночнику разбегались мурашки.

Ну здравствуйте, новые запчасти.

«Шеф, — голос Симбы возник в голове ровно в тот момент, когда я попытался пошевелить пальцами. — С возвращением. Процедура имплантации завершена четырнадцать минут назад. Вебер закончил раньше прогнозируемого срока, кстати — уложился в семь часов сорок две минуты. Для десяти модулей одновременно это весьма впечатляющий результат».

«Приятно слышать, что мной занимался компетентный специалист, а не практикант-второкурсник, — мысленно буркнул я. — Как там мои новые игрушки? Все на месте?»

«Диагностику я запустил еще в процессе пробуждения, шеф. Результаты следующие…»

Перед внутренним взором развернулось окно с данными. Я пробежал его глазами, хотя половину терминов понимал весьма приблизительно — Симба, впрочем, тут же начал переводить на человеческий.

«Все десять модулей интегрированы штатно. Конфликтов по энергопотреблению нет, нагрузка на нейропроцессор — в пределах расчетной. ЭМИ-генератор, лазерный эмиттер, фазовый щит, комлинк, инфразвуковой модуль, „Скат-М“, мышечные усилители „Гидра-3“, дополнительный резервуар нейрогена, кинетический модуль, интеллектуальный сопроцессор — оборудование успешно прошло все тесты. Контур „Фарадей“ тоже активен. Вебер впаял его в обвязку, как и обещал. Качество комплектующих, к слову, — отличное. Военная приемка, не ширпотреб».

«А закладки?» — спросил я напрямую.

Симба помолчал — ровно полсекунды, что для него было эквивалентом многозначительной паузы.

«Я прогнал отдельный полный тест на наличие программных и аппаратных закладок, шеф. Результат — чисто. Никаких посторонних модулей, скрытых каналов связи, отложенных команд, спящих процессов. Если Демьянов и хотел подложить нам свинью — он это сделал не через импланты».

«Или сделал так, что ты не нашел», — подумал я, но вслух, даже мысленно, говорить не стал. Не потому что не доверял Симбе — а потому что паранойя тоже должна иметь границы. Демьянов не дурак. Он прекрасно понимает, что первое, что я сделаю после пробуждения — проверю импланты на закладки. И если бы Симба что-то нашел, и без того хрупкое доверие рассыпалось бы окончательно, а вместе с ним пошла бы насмарку и вся операция. Старик играл вдолгую, и ставить все под угрозу ради какого-то «жучка» было бы, мягко говоря, нерационально.