— Четверо.

— Прохоров — был. Минус один. Митрохин — тоже учитывал, через слово фельдфебеля Калачёва, но Митрохин не наш.

— Сейчас — трое.

— Трое. Двое — старослужащие, с зимы. Один — новенький.

— Кто новенький.

— Долгушин Иван. Семипалатинская.

Волков отметил это про себя — отметил, не удерживая. Долгушин — лицо нового пополнения; Курапов поймал это вовремя; теперь Долгушин — в санитарную часть носильщиком, как Прохоров, или в роту с пометкой «не первой волной», как просил поручик Шестов в третьей; решит он это к вечеру, не сейчас.

— Шестов знает?

— Знает. Я ему сказал. Шестов кивнул, ничего не сказал.

— Хорошо. Ваш отчёт — в журнал, сегодня же.

— В отчёте указал.

Курапов ушёл.

Дождь прекратился.

В половине второго от штаба дивизии прискакал ординарец на сером жеребце — фуражка набок, шинель под распашку. Ординарец подал Аскинадзе пакет — на этот раз не серый, а белый, тонкий, печать дивизии, без личной приписки; Аскинадзе вскрыл его при Волкове, прочёл.

— Особое распоряжение. Держать отметку до семнадцатого часа. В семнадцать — смена, придёт второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского. Мы возвращаемся в исходное под Кудяйцзы.

— Не в Янтай?

— В исходное под Кудяйцзы. До особого. Дальше — будут указания.

— Понятно.

Волков посмотрел на лист — без подписи Якубовича. Подпись начальника штаба дивизии; в копии — оперативный отдел Маньчжурских армий. Это означало одно из двух: либо Якубович к этому листу не подходил, либо Якубович подходил и предпочёл не подписываться. По нынешней разнице между этими двумя случаями Волков выбора делать не стал — обе работали против и обе работали за, в равной мере; обе он отметил.

— Аскинадзе. К четырём часам — порядок смены. Маршрут отхода — обратный. Раненых — нет, они уже у Берсеневой. Убитых — поимённо в журнал; тела — здесь, до завтра, потому что под дождём вниз нести не успеем; у Калачёва — пост у тел, до утра.

— Так точно.

— Записку для Натальи Дмитриевны я напишу к шести часам, передам вам перед сменой. С Соломатиным в понедельник.

— Так точно.

— Идите.

Аскинадзе ушёл.

В семнадцать часов второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского сменил Волковский на отметке 18,7.

Это была обычная смена, по уставу: командир второго батальона — подполковник средних лет, фамилию Волков услышал один раз и забыл к ужину, потому что фамилия была обыкновенная и держать её в памяти было незачем, — принял гребень и доложил начальнику штаба дивизии о приёмке. Волков сдал ему гребень, не прибавив ни слова сверх положенного. Калачёв снял свой пост у тел; тела одиннадцати остались на гребне, Шестнадцатый принимал их вместе с гребнем.

Колонна Волкова пошла обратно — по той же дороге, по которой шла ночью; теперь в колонне было меньше людей, и в дороге это было заметно.

В исходный район под Кудяйцзы Волков вернулся к двадцати одному часу.

В исходном Огнев успел поставить штабную палатку — ту же парусиновую, ту же дощатый стол, ту же лампу, ту же тонкую папку под журналом. Папка была без надписи, и под журналом — лист.

Лист Волков достал в начале десятого, после того как все доклады были приняты и распорядок на завтра расписан.

Прочёл его сверху вниз. Закрыл папку. Положил папку обратно под журнал.

Из жестянки достал шестой лист — серой почтовой бумаги, харбинский, оставшийся от двадцать восьмого апреля; черновик из правого кармана сюртука был уже не в правом кармане, а в жестянке, и Волков его сейчас тоже достал и положил рядом. На шестом, чистом, написал — карандашом, не в столбик, в один абзац, обращением сверху и подписью внизу:

Многоуважаемая Наталья Дмитриевна!

Сегодня, 1 мая, батальон вёл первую работу. Подносчиком санитарной части у нас был Прохоров — тот самый, о котором я Вам коротко говорил в шатре 16 апреля. Он прошёл в восемь шагов от меня и не вернулся; жгут — наш; жгут не успел; кость считала по-своему. Он умер в Лаояне у Вас на столе. Прошу принять моё слово благодарности за то, что Вы его приняли последним.

Сапоги, которые Вы прислали Курапову 14 апреля — те самые, за которые я тогда не сумел поблагодарить ничем, кроме согласия принять, — Прохоров пронёс до конца. Перед тем как уйти, он просил передать «капитану» спасибо. Я передаю это «спасибо» Вам — полагаю, оно адресовано Вам не меньше, чем мне.

Доктору Ивану Денисовичу Никольскому — благодарность от меня лично.

Анне Игнатьевне — поклон.

Не задерживаюсь.

С глубочайшим уважением, капитан Волков.

Сложил вдвое. В конверт — самый простой, серой бумагой, без печати. Аскинадзе занёс его перед сменой с моста через Тайцзыхэ; Соломатин в понедельник увезёт.

Волков убрал жестянку под левую ключицу. Иконка лежала в жестянке, как обычно, ничего не давала, ничего не отнимала. Пятая нота под левой ключицей не шла из жестянки — она лежала отдельно, отдельной полкой, отдельным предметом; и Волков понимал: эта полка теперь — на всё то время, пока у него будет батальон.

В палатке было тихо. Огнев на углях у входа подогревал маленький котелок — настоящего чая, как обещал утром в Янтае; настоящий чай был у Огнева в специальной жестянке, спрятанной у него на третий день войны и сохранённой через четырнадцать месяцев. Сегодня — был случай.

— Тихон Савельич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Чая мне — половину кружки. Не больше.

— Половину так половину.

— И — Аскинадзе. Когда вернётся с моста.

— Аскинадзе — половину же.

— Половину же.

Огнев налил в две кружки — каждой по половине; оставшийся чай оставил в котелке на углях.

Волков взял кружку правой ладонью — правая в эту ночь привыкала к горячему медленнее левой, но он подержал.

Под левой ключицей пятая нота лежала холодная и тонкая, и так теперь всегда, и это было то новое, что он сегодня узнал.

Лагерь стоял в исходном, в трёх верстах СВ от Кудяйцзы.

Снаружи к ночи опять собирался дождь.

Волков отпил половину половины кружки — по обычаю, как пили чай в этой палатке с конца марта; вторую половину половины оставил для Аскинадзе, на тот случай, если Аскинадзе придёт раньше, чем Огнев успеет долить.

В Янтае — в шести с половиной верстах за гряду — стояли пустые палатки шестой роты, второй половины, оставленной на охране лагеря и обоза. В Лаояне — на пункте Берсеневой — лежали под парусиной с белым крестом девять тяжёлых из двадцати двух, и трое из них не доедут; и одного из этих трёх Берсенева приняла последним, и его сапоги стояли у её стола, и она их не убрала.

В Харбине — на Конной, 17, в маленькой комнате первого этажа, — Кондратенко собирал чемодан в дорогу: завтра — поезд на Петербург; в кармане его сюртука лежала тонкая записка с пометкой «личное»; записка была не Волкова — была своя; и Волков об этом не знал и узнает позже, через неделю.

В море — где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже назвал Григоровичу прямым, — шла на север эскадра под Андреевским флагом; и о ней Волков сегодня вечером не стал думать намеренно, потому что он сказал себе ещё двадцать восьмого апреля: его дело — батальон.

Палатка стояла. Огнев у углей подбрасывал тонкую щепку. Лампа на столе была сегодня на полном фитиле — Волков велел не экономить.

Он положил ладонь на закрытую папку с листом.

Не открыл.

Дождь начинался.

Дождь шёл всю ночь и к шести утра стал реже, потом перестал, потом снова пошёл — мелкий, частый, без шума, как просеивают муку через сито. Когда Волков вышел из палатки, под ногами была не грязь, а размокшее по-весеннему поле: глина с тонкой плёнкой воды поверх, сапог входил мягко и выходил с лёгким хлюпом, не присасываясь.

Часовой у входа в исходный — нижний чин 5-й роты, не Долгушин — отдал честь и переступил с ноги на ногу. Волков отметил: переступил, потому что часов простоял шесть, и это был последний час. Сменят в семь.