Лекс сидел рядом, не зная, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, пустыми. Он просто сидел и слушал тишину.

Подошла Айрин. Она опустилась на корточки перед Клыком, взяла его руки в свои.

— В Ингрии говорят, — тихо начала она, — «Ледяной ветер закаляет сталь». Твоя боль, Клык, — это ледяной ветер. Он либо сломает тебя, либо сделает сильнее. Ты позволишь ему сломать себя?

Клык посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я просто не знаю.

— Тогда просто будь здесь. С нами. А время покажет.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Их хоронили на рассвете, на маленьком кладбище за крепостью, где уже темнели пять могильных холмиков. Шестой вырыли рядом.

Лазарь.

Егор.

Пётр.

Павел.

Степан.

И теперь — Малой.

Лекс стоял у свежего холмика и смотрел, как Клык, всё ещё не проронивший ни слезы с той минуты, как заговорил в зале, опускает в могилу деревянную фигурку — маленького человечка, вырезанного из старого полена. Малой вырезал её сам, когда они только обосновались в крепости, и подарил Клыку со словами: «Это ты, дядя Клык. Чтобы всегда был рядом».

Теперь фигурка лежала в могиле, рядом с хозяином.

— Прости, парень, — прошептал Клык, бросая горсть земли. — Не уберёг.

Айрин запела. Тихий, печальный голос разнёсся над кладбищем, над горами, над всем миром:

Ой, ты, сокол мой ясный,

Улетел в край опасный,

Не вернулся домой,

Остался в земле чужой.

Но не плачьте по нём,

Он пойдёт вечным сном,

Где куётся заря,

Где не гаснет огня.

Кователь, прими его руки,

Что держали клинок,

Кователь, прости его муки,

Что он вынести смог.

Мы запомним его навсегда,

Не померкнет звезда,

Что вела его в даль,

Где утихла печаль.

Голос её стих. Тишина. Только ветер шуршит по сухой траве да где-то далеко кричит птица.

Лекс смотрел на шесть могил. Шесть. А ведь они только начали. Сколько ещё будет? Двенадцать? Двадцать? Сто?

Он вспомнил лица. Лазарь, молодой сталкер, мечтавший разбогатеть на артефактах и купить дом в Механосе. Егор, бывший кузнец, потерявший семью и нашедший новую в отряде. Братья Пётр и Павел, неразлучные при жизни и погибшие почти одновременно, прикрывая друг друга. Степан, один из первых добровольцев, получивший Знак Символа из рук Серафимы и гордившийся этим больше всего на свете.

И Малой. Совсем мальчишка, подкидыш, которого Клык подобрал в трущобах. Он так хотел стать настоящим сталкером, так старался, так боялся подвести.

— Простите, — прошептал Лекс, обращаясь к шести холмикам. — Я не уберёг вас. Но обещаю: ваша смерть не будет напрасной.

Он повернулся и пошёл к крепости. Айрин догнала его, взяла за руку.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Они вошли в крепость, где уже ждали новые заботы, новые раны, новая война.

А за их спинами, на маленьком кладбище, ветер играл с сухой травой, и шесть могил молчаливо свидетельствовали о том, что свобода никогда не даётся даром.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С.

Время: Предрассветные сумерки

Место: Кристаллические поля

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, словно заранее зная, какое зрелище ему предстоит увидеть. Серый, промозглый туман стелился над Кристаллическими полями, скрывая ряды мерцающих монолитов, бараки, вышки, всю эту чудовищную геометрию смерти. Он был идеальным укрытием — и идеальным саваном.

Лейтенант Таллион из дома Силь'Верен стоял на вышке номер три и смотрел на рассвет. Его эльфийские глаза, привыкшие к полумраку, видели сквозь туман лучше, чем любые линзы. Тридцать лет службы, двести лет жизни — и ни одного серьёзного боя. Только патрули, только наблюдение за тем, как дохнут люди. Капитан Фаэлинд, командовавший гарнизоном, сегодня отдыхал после ночного дежурства, и Таллион временно исполнял его обязанности.

— Смена через четверть часа, — доложил подбежавший адъютант, молодой эльф с ещё не успевшим затвердеть от презрения лицом. — Маги готовятся передать полномочия.

— Хорошо, — Таллион зевнул, поправил перевязь меча. — Проследи, чтобы новые не спали на посту. Вчера Вэлиан чуть не прозевал группу сталкеров.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

Таллион посмотрел вниз, на бараки. Седьмой барак, где сидела та самая баба, что помогала беглому рабу. Хрыч, местный надсмотрщик, обещал сегодня устроить ей показательную порку — чтобы другим неповадно было. Таллиону было плевать. Люди для него были тем же, чем для людей — скот. Только скот иногда нужно наказывать, чтобы не забывал своё место.

— Грязные черви, — пробормотал он по-эльфийски, сплёвывая вниз. — Песок под ногами. Однодневки.

В этот момент земля взорвалась.

Таллион не успел даже закричать. Ударная волна подбросила вышку, и он, вместе с обломками дерева и тел, полетел вниз. В полёте, прежде чем потерять сознание, он успел увидеть, как остальные вышки превращаются в факелы, как казармы разлетаются щепками, как по полю, разрывая тишину, несётся рев тысячи глоток.

— За Ингрию! За свободу! Смерть эльфам! — орали где-то в тумане, но Таллион уже не слышал.

Он рухнул на землю, сломанный, искривлённый, но живой.

Капитан Фаэлинд выскочил из уцелевшей части казармы, зажимая рукой рассечённый лоб. Кровь заливала глаза, но он видел достаточно. Его эльфийское сердце, закалённое веками презрения к «низшим», забилось быстрее — не от страха, от ярости.

— В строй! — заорал он, размахивая мечом. — В строй, ничтожества! Это всего лишь люди! Да пожелтеют листья их рода!

Из развалин выбирались уцелевшие. Десять, пятнадцать, двадцать. Слишком мало. Слишком.

— Да чтоб их матери сдохли в мучениях! — выругался кто-то рядом. — Они взорвали вышки! Чтоб их кровь заговорила с ними на языке предательства!

— Заткнись, Вэлиан! — рявкнул Фаэлинд. — Построиться клином! Маги, ко мне!

Трое уцелевших магов, бледные, перепуганные, но живые, подбежали. Один из них, молодой, с трясущимися руками, начал плести защитное заклинание, но голос сорвался в фальцет:

— Господин капитан, их слишком много! Я чувствую эфирные помехи! Чтоб их души сгорели в Пустоте!

— Плевать! — Фаэлинд ударил его по лицу. — Держи щит, или я тебя самого заклинанием прибью! Чтоб ты сдох, как собака!

Из тумана вырвались люди. Они бежали, размахивая топорами, мечами, самодельным оружием, и орали так, что кровь стыла в жилах. Во главе — здоровенный детина с топором, покрытый шрамами, с горящими ненавистью глазами.

— Дети свиней! — заорал Фаэлинд, бросаясь вперёд. — Мясо! Вы смеете поднимать руку на высших?! Да чтоб ваши имена стёрлись из памяти мира!

— А ты смеешь жечь детей?! — рявкнул детина, и его топор описал дугу.

Первый эльф, попытавшийся блокировать удар, рухнул с разрубленной головой. Мозги брызнули на снег, смешиваясь с кровью. Второй, третий, четвёртый падали под яростными ударами.

— Чтоб ваши глиняные души вечно страдали в кристаллах! — выкрикнул Вэлиан, пуская огненный шар. Он попал в одного из людей, тот закричал, превращаясь в факел, но остальные даже не замедлились.

— Руби их! — орал Фаэлинд, рубя направо и налево. Его клинок, зачарованный, светящийся голубым, снёс голову одному нападавшему, отрубил руку другому. Кровь хлестала фонтаном, заливая его лицо, горячая, солёная, пахнущая железом. Он чувствовал её вкус на губах и не останавливался.