Кейта почти бегом подлетела к своему жилищу, привычным движением откинула тяжелый полог из шкуры, шагнула внутрь и… замерла на пороге, опешив так, словно увидела перед собой лесного духа. А потом ее губы, сами собой, без ее воли, растянулись в широкой, глупой и до слез счастливой улыбке. В центре ее балагана, на утоптанном земляном полу, там, где обычно лежала лишь медвежья шкура, красовалось огромное, идеальной формы сердце. Оно было выложено из каких-то пахучих трав и стеблей, часть из которых девушка даже не узнавала. Кейта задорно хихикнула, прислонившись плечом к шершавому дверному косяку и скрестив руки на груди.

— Надеюсь, он это не у Илин из запасов свистнул! — прошептала девушка в пустоту. — А то будет нам обоим… очень романтичное наказание в виде прополки грядок до конца наших дней.

Удаганка медленно, словно боясь спугнуть это волшебное видение, вошла внутрь. Она присела на корточки и с по-детски восторженным любопытством начала изучать этот такой неуклюжий и такой трогательный «презент». Контур сердца был выложен из длинных серебристых стеблей полыни. Ее терпкий горьковатый аромат, запах степи, запах его дома, наполнял весь балаган, вытесняя привычные запахи смолы и сушеных трав. Инсин подарил ей частичку своего мира, своей души. А внутри этого контура, словно драгоценные камни в оправе, были рассыпаны другие травы и цветы, которых в их тенистом лесу просто не было. Синие, как глаза девушки, головки степного василька. Пушистые, серебристые метелочки ковыля, которые, как слышала Кейта, на ветру танцуют, словно волны в море, и которые были похожи на пряди ее собственных волос, когда она их распускала. И довершали композицию несколько веточек дикого тимьяна, чей пряный запах, казалось, все еще хранил тепло его пальцев.

Кейте казалось, что ее лицо буквально скоро треснет от улыбки. Сын Степи не срывал бездумно что-то, что росло под ногами, он ходил и искал, собирал все это где-то в окрестных полях, на солнечных опушках, выбирая то, что, как ему казалось, могло понравиться лесной шаманке. Она живо, до боли в сердце, представила себе эту картину. Высокого, серьезного воина, наследного принца орды, бродящего по поляне и сосредоточенно, почти с благоговением, срывающего скромные степные цветочки. И от этой картины у Кейты снова защемило в груди, но уже не от боли или страха, а от всепоглощающей, обрушившейся на нее лавиной нежности. Только сейчас она заметила, что в самом центре этого травяного сердца, на небольшом плоском камушке, словно на алтаре, лежал один-единственный, идеально ровный речной голыш. Кейта сразу его узнала. Точно такие же камушки лежали у того ручья, где Инсин ловил для нее рыбу, где они впервые по-настоящему поговорили. Он пронес его с собой. Через все эти дни, через все эти испытания. Сохранил его, этот маленький, безмолвный сувенир из их короткого, украденного у мира путешествия. Как символ их начала.

Удаганка осторожно, двумя пальцами, взяла этот камень. Он был гладким, прохладным и, казалось, все еще хранил в себе тихую музыку ручья и тепло того костра. Кейта сжала его в ладони, легкая прохлада приятно контрастировала с жаром, который охватил ее. И в этот момент она поняла, окончательно и бесповоротно. Это был его ответ. Безмолвный, но такой красноречивый ответ на все ее страхи и сомнения. Ответ на ядовитые, лживые слова Бату. Инсин не собирался умирать за нее, исполняя искаженное пророчество. Он собирался жить. И разделить эту жизнь вместе с ней. Кейта сидела на полу своего балагана, посреди этого огромного, пахнущего степью и любовью сердца, и смеялась. Тихо, счастливо, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, которые капали на ее руки и на белый камень. Да, тьма сильна. Да, пророчество жестоко. Да, мир вокруг них рушился. Но сейчас, в эту минуту, ей было все равно. Потому что у них было нечто сильнее — они сами. Их упрямство, вера и их любовь, которая только что расцвела посреди войны, как самый редкий и прекрасный степной цветок. И Кейта теперь была уверена — этого было более чем достаточно, чтобы победить.

Смех сквозь слезы постепенно утих, сменившись ощущением тихой светлой радости. Кейта еще несколько мгновений посидела посреди этого ароматного чуда, а затем решительно поднялась. Время для сантиментов кончилось, пришло время действовать. Она быстро умылась холодной водой из кадки, затем подошла к своему ларцу. Сегодня Кейта выбрала не простое походное платье, а свой лучший наряд, который обычно надевала на праздники — длинное платье из тонкой, мягкой замши цвета весеннего мха, расшитое по вороту и рукавам серебряной нитью. Она заплела волосы в тугую, боевую косу, но вплела в нее не кожаный шнурок, а веточку синего степного василька.

Прежде чем выйти из балагана, Кейта вернулась к сердцу на полу. Девушка осторожно, чтобы не разрушить его, взяла небольшой пучок самых ароматных трав, полыни и тимьяна, и белый речной голыш. Все это она положила в нагрудный кожаный мешочек, рядом со своими амулетами. Теперь частичка его признания всегда будет с Кейтой, у самого сердца. Девушка в последний раз окинула взглядом свой балаган, который теперь был похож на храм, посвященный их чувствам. Она с улыбкой провела рукой по волосам. Жизнь, которая еще час назад казалась ей серой и безнадежной, вдруг заиграла новыми, яркими красками.

Когда Кейта уже собиралась откинуть полог и выйти навстречу новому дню, земля под ногами пошла ходуном. Сначала это был легкий, едва заметный толчок, словно где-то далеко упало огромное дерево, но затем пол под ее ногами буквально вздыбился. Удаганку швырнуло в сторону, и она едва успела ухватиться за бревенчатую стену, чтобы не завалиться на землю. Все в ее балагане затряслось: плошки попадали с полок, связки трав раскачивались, как маятники, а из очага посыпались горячие угли. Но самым страшным было то, что произошло у нее в голове. Казалось, что череп раскалывался от невыносимой, острой боли, словно в него вонзили раскаленный добела гвоздь. И вместе с болью пришел громкий, оглушительный голос, звучавший не в ушах, а прямо в мозгу, вытесняя все остальные мысли. Это был торжествующий, безумный хохот Эрлика, он гремел в ее сознании, как набат.

«Думала, спрячешься от меня, маленькая богиня?» — громыхал голос, от его ментальной силы у Кейты из носа снова пошла кровь. — «Думала, я не найду тебя? Глупышка! Я чувствую твой свет, чувствую твою радость! И она мне отвратительна».

Землетрясение прекратилось так же внезапно, как и началось. Но боль и голос в голове Кейты не утихали. Удаганка сползла по стене на пол, зажимая уши руками, хотя понимала, что это бессмысленно.

«Дочь Леса! Ты даже не представляешь, как близок твой финал! И насколько он будет прекрасен… Ведь я все подготовил, с заботой о тебе. Скоро, очень скоро… Весь мир увидит мой триумф!»

После этого голос исчез. Боль тоже ушла, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Кейта сидела на полу своего балагана, тяжело дыша. Ее праздничное настроение, ее радость и надежда, все это было растоптано всего за несколько секунд. Эрлик нашел ее. Он мог дотянуться до нее даже сюда, и он явно что-то задумал. Похоже, в этой войне не бывает передышек. И Кейта только что получила прямое объявление ее следующего раунда.

Далеко на севере, в лагере клана Синего Нарвала, тоже наступил новый день. И по всем законам и традициям, этот день должен был быть праздничным. Сегодня, в первый день, когда солнце начало свой долгий путь к весеннему равноденствию, должна была состояться Великая Гонка на оленьих упряжках — самое веселое и самое ожидаемое событие в суровом календаре северян. И подготовка, пусть и вяло, но шла. На краю лагеря, у начала широкой укатанной трассы, уходившей вглубь тундры, уже собирались участники. Молодые охотники проверяли свои нарты, смазывали полозья тюленьим жиром, распутывали постромки и успокаивали нетерпеливых, бьющих копытами оленей. Женщины и дети повысыпались из яранг, одетые в свои лучшие, расшитые бисером малицы, чтобы поболеть за своих.