Постояв, разглядывая яркие звезды ещё около часа, Сергей пошёл в каюту.

Матросы спали в гамаках, подвешенных между бимсами. На ночь их растягивали в два яруса, и в проходах приходилось пробираться боком.

Канониры ночевали прямо у своих орудий, расстелив на палубе войлочные маты. Возле каждой пушки, в специальных гнёздах, стояли банники, прибойники, зарядные кокоры. Под рукой — ведро с водой и ящик с песком на случай пожара.

Абордажная команда, полусотня «волков» Бабки, спала отдельно, в кормовом кубрике, ближе к офицерским каютам. У них были не гамаки, а деревянные рундуки, застеленные всё той же овчиной. Вдоль стен, в пирамидах, стояло оружие: алебарды, абордажные сабли, топоры. Щиты были составлены в углу. Тут же — пара бочонков с водой на случай пожара. «Волки» и спали, и ели, и точили свои клинки здесь же, в этом кубрике, и посторонним туда вход был заказан.

Сергей миновал их дверь, за которой густо храпели, прошёл дальше и толкнул дверь своей каюты. Колян по-прежнему спал, отвернувшись к переборке и натянув одеяло на голову. Сергей стянул сапоги, скинул плащ и лёг, чувствуя, как волна мерно поднимает и опускает корпус. Он ещё долго лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как скрипят шпангоуты, как переговариваются наверху вахтенные, как плещет за бортом вода.

А за тысячу километров, не спал василевс.

Он сидел в прозрачной воде порфирной купальни и смотрел на поднимающийся к потолку пар. Слуги давно ушли, появилось время подумать.

Люди из каменной крепости.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как первые донесения легли на его стол? Год? Два? Он уже сбился со счёта. Сначала поползли слухи, потом началась паника среди купцов, и почти сразу же горящие дромоны его флота.

Злясь, он сжал кулак под водой, понимая что ему вообще не пристало об этом думать. Он ведь даже не человек, он помазанник Божий. Наместник Христа на земле. Правитель единственной истинной империи. И какие-то варвары, какие-то выскочки с громовыми палками, смеют бросать ему вызов?

Покраснев от злости, он шумно выдохнул, хорошо понимая что гнев плохой советчик. Нет, так не пойдет, надо успокоится.

Но как же тут успокоиться? Ладно бы хоть какой-то паритет, но ведь нет! Его личная гвардия, нотарии, лучшие из лучших, полегли в степи. Его флот, собранный с таким трудом, превратился в груду обугленных досок. Херсонес, древний, неприступный, сдался без боя. А цепь? Проклятая цепь, которую эти дикари взяли как трофей, как сувенир. Он представил, как они смеялись когда воровали ее, и заскрипел зубами.

Но даже не это было страшнее всего.

Страшнее всего был прецедент. Одна крепость, одна горстка людей — против всей мощи империи. Что подумают архонты? Что подумают фемы? Что подумают болгары, арабы, печенеги? Если кто-то может безнаказанно жечь ромейские корабли и брать ромейские города, то завтра взбунтуются все. Империя рухнет даже не от меча, а от одной простой мысли что она больше не непобедима.

Он открыл глаза. Посмотрел украшающих свод купельни архангелов.

А что, если… это знамение? «Ибо восстанет народ на народ и царство на царство…» Их крепость — как Вавилонская башня, только брошенная с небес. Громыхаюшие палки после которых только смерть, летающий на невозможные расстояния огонь. Разве это по силам смертным? Может, это предвестники конца? Может, сам Господь послал их, чтобы покарать империю за грехи?

Он рывком сел, вода плеснула через край. Нет. Так нельзя. Нельзя даже допускать такие мысли. Он — василевс. И он не может позволить себе страх. Страх — для простолюдинов, для черни, что шепчется на рынках. Его дело — действовать.

Лёгкий шорох заставил его обернуться. В дверях, склонившись в поклоне, стоял паракимомен — евнух-камергер, единственный, кому дозволялось входить без доклада. В руках он держал свиток с императорской печатью.

— Гонец из Херсонеса, — произнёс он тихо. — Срочное донесение.

Василевс выхватил свиток, сломал печать, развернул. Пробежал глазами. Перечитал ещё раз. Потом ещё. Норманны разбиты. Отвили, которых он лично принимал во дворце, которым сулил земли и титулы, разбиты наголову. Их корабли сожжены, рыцари перебиты, остатки бежали в степь. Степняки Бугатыра на которых он возлагал столько надежд, — рассеяны. Гремящие палки просто выкосили их. Штурм захлебнулся в крови.

Он опустил свиток, глядя на свои дрожащие руки. Лучшие наёмники, которых можно было купить за золото. Самые свирепые воины, каких знал мир. И они не смогли ничего. Абсолютно ничего. Как и его собственная гвардия. Как и его флот. Как и всё, что он бросал против этой проклятой крепости.

Он поднялся, вода стекала с него на мраморный пол. Накинул пурпурный плащ прямо на мокрое тело и подошёл к окну. За ним, в предрассветных сумерках, темнели купола Святой Софии. Где-то там, за морем, сейчас готовились. Он не знал этого наверняка, но чувствовал. После такого разгрома они не станут отсиживаться. Они придут. Не сегодня, так через месяц.

Он отвернулся от окна, прошёлся по комнате. Мысли метались, отзываясь болью в висках. А что если все-таки Зоя? Ведь он сам, своей волей, благословил этот брак. Вернее, сделал вид, что благословил. А на деле — надеялся, что норманны решат вопрос и не придется так унижаться.

Но не решили.

Он вдруг поймал себя на мысли — крамольной, опасной, — что этот брак, возможно, и есть выход. Породниться с ними. Признать равными. Заключить союз. Их оружие, их корабли — всё это могло бы служить империи. Варягов же нанимали. Почему не этих?

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Помазанник Божий. Наместник Христа. Он не может, не имеет права ставить себя на одну доску с варварами. С теми, кто жжёт его флот, позорит его армию, крадёт его святыни. Это было бы унижением. Падением. Конец всему, во что он верил.

Но голос внутри — тихий, вкрадчивый — шептал: «А если это единственный путь? Если гордость погубит империю?»

Он остановился у стола, опёрся о него обеими руками. Свиток с донесением лежал перед ним — мятый, влажный от капель, упавших с его ладоней. Он смотрел на него и молчал. Гордость душила. Но страх — страх был сильнее.

И тогда он решился. Не на союз, об этом пока рано. Решился напомнить этим северным варварам, кто здесь хозяин. Показать, что Империя ещё способна огрызаться. Флот. Да. Надо отправить навстречу флот. Лучшую эскадру, тех кто не побоится гремящих палок и выполнит долг до конца.

Все произошло быстро. Не откладывая, он вызвал логофета дрома и отдал приказ. А уже через час эскадра выходила в море.

Утро седьмого дня похода началось с недоброго. Сергей проснулся от озноба, его колотило так, что зуб на зуб не попадал, хотя укрыт он был плащом, а за бортом стояло южное лето. Он сунул руку в рюкзак стоящий под кроватью, нашарил градусник — Анна позаботилась. Зажал под мышкой, полежал, хмуро таращась в низкий потолок. Потом вытащил, поднёс к глазам — ровно тридцать девять.

Из таблеток у него был только активированный уголь, но зато имелся целый арсенал пузырьков, заботливо подписанных Анной: «жаропонижающее», «от головы», «от живота», «от кашля». Он выбрал первое, плеснул в кружку, и залпом выпил. Горько. Поморщился, запил водой из фляжки.

Обулся, накинул плащ. Поднялся на палубу, и щурясь от уже хорошенько поднявшегося над горизонтом солнца, двинулся к носу.

Там, на привычном месте, стояли Колян с Бородиным. Оба курили. Бородин прижимал к глазам бинокль и смотрел куда-то вперёд. Колян, щурясь, тоже вглядывался в горизонт, но без оптики.

Сергей подошёл, поздоровался.

— Что там такого интересного?

Бородин опустил бинокль, передал Сергею.

— Паруса.

Тот взял у него бинокль, поднёс к глазам. На самом краю видимости, там, где море смыкалось с небом, белели крошечные пятнышки. Одно, второе, третье… Шли встречным курсом. До них было ещё далеко — может, миль десять, — но даже так было понятно что это не рыбацкие лодки, а крупные корабли.