Но не страшно. Они шли наказывать василевса в его логове, так чего им бояться? Но как бы там ни было, Бородин объявил боевую тревогу. На мачту поползли сигнальные флаги, и через минуту их повторили на «Зорком» и «Справедливом». Только что дрыхнувший по углам экипаж высыпал на палубу, занимая позиции. Сергей же продолжал наблюдать, опершись о фальшборт и жалея, что рядом нет никакого стульчика.

Вскоре к трём парусам прибавились ещё два, потом ещё четыре, и спустя несколько минут — ещё пять. Итого — четырнадцать кораблей вероятного противника. Они их тоже заметили, и глядя, как незнакомцы расходятся в боевой порядок, Сергей понял: точно враги. Хотя по сути, тут все враги, если не торговцы. Да и они, под вопросом, ибо почти никогда не гнушались нападать на более мелких, чтобы завладеть добычей.

На палубу вышел заспанный Дронов. Узнав о приближении неизвестного флота, он довольно улыбнулся, и почти побежал к своей новой игрушке — «единорогу». На ходу он выкрикивал отрывистые команды, и его помощники, такие же заспанные, бросились к орудию. Суть его выкриков сводилась к одному: проверка в боевых условиях. Там, дома, из «единорога», конечно, постреляли. Но разве можно сравнить стрельбу «по тарелочкам» с настоящей охотой?

Но те кого Дронов считал дичью, с ним бы не согласились.

Командир эскадры противника по имени Иоанн Куркуас стоял на носу флагманского дромона, широко расставив ноги, и смотрел на приближающиеся паруса.

Всего шесть вымпелов против его четырнадцати.

Пустяк. — усмехнулся он в седую бороду. Вахтенные, определив по флагам на мачтах, уже доложили: это «северные варвары». Те, что жгли римский флот, брали Херсонес, позорили империю. Он слышал эти басни. «Гремящие палки», «огонь с небес», «стены из застывшего света». Чушь. Колдовство — удел слабых. Он видел греческий огонь, видел, как горят целые эскадры, видел тараны, пробивающие борта, как яичную скорлупу. Он знал: побеждает не магия. Побеждает дисциплина. Выучка. Воля. И сегодня он докажет это.

Варяги на вёслах запели — хотя вообще редко пели перед боем. Обычно только мерный скрип уключин и глухое «раз-два, раз-два», задаваемое старшим гребцом. А сейчас вон чего, песня. Он обернулся, окинул взглядом палубу. Варяжская гвардия — лучшие из лучших, те, кто дал клятву лично василевсу. Шлемы с наносниками, длинные кольчуги, секиры на плечах. Но главное их достоинство — не сдаются, и не бегут. Вообще никогда.

— Они даже не дергаются… — негромко произнёс стоящий рядом протокентарх, молодой ещё офицер с лицом, не тронутым бритвой. — Словно не считают нас угрозой… Но их же всего шестеро… Что они могут нам сделать?

Куркуас не ответил. Он видел то же что и протокентарх, и думал так же как он. Что они могут сделать? Если логически — ничего. Вот только как бы он не храбрился, под слоем выучки и фанатичной преданности империи, во всю шевелился червячок сомнения. Слишком много кораблей уже не вернулось. Слишком много стратигов, опытных и умелых, сложили головы у этой проклятой крепости. Лучшие из норманнов, тяжеловооружённые рыцари, что разгоняли в Апулии целые армии сарацин, полегли под их огнём, как трава под косой. А степняков, которых он сам считал хоть и дикой, но очень грозной силой, вообще превратили в фарш.

Он отогнал эти мысли.

Чушь. Слухи.

Дисциплина. Вера. Воля. Три столпа, на которых стоит империя. Он выпрямился, потер нос, поднял руку. Букцины взревели, передавая сигнал. Четырнадцать дромонов, ритмично толкаясь вёслами, заканчивали перестроение в боевой порядок. На носах передних кораблей расчёты уже разводили огонь под медными котлами сифона. Греческий огонь — вот что решит исход. Подойти вплотную, дать залп — и никакие колдовские палки не спасут.

Он снова посмотрел на паруса. Шесть вымпелов. Маленькая, дерзкая эскадра. Они шли ровно, не меняя курса, словно не замечая его флота. Самоубийцы.

— Христиане? — спросил вдруг протокентарх.

Куркуас пожал плечами.

— Не знаю. Мне без разницы.

Он уже не верил, что это просто варвары. Но и колдунами их не считал. Что-то среднее. Что-то новое. И это новое нужно было уничтожить, пока оно не выросло и не пожрало весь мир.

— Курс — прямо на них, — произнёс он, не оборачиваясь. — Таранный удар. Огонь — по моей команде. И молитесь. Потому что сегодня — великий день. Либо мы сотрём это пятно позора, либо…

Он не закончил. Варяги на вёслах налегли сильнее. Дромон, вздрогнув, ускорился. Впереди, всего в нескольких милях, шесть кораблей пришельцев приближались к своей гибели.

Но пришельцы о гибели не думали. Дронов весело напевал, и слова его разносились по палубе:

— Не кочегары мы, не плотники… но сожалений бо́льших нет, как нет!

Пушкари подпевали кто во что горазд — кто мычал, кто хрипло вторил, кто просто отбивал ритм ладонью по казённой части орудия.

Сергей же спустился в каюту. Достал из рюкзака пузырёк, отхлебнул, поморщился, сунул пузырёк в карман и поднялся обратно. На палубе уже всё пришло в движение. Бородин выкрикивал команды, флажки на мачте отплясывали, передавая приказы на остальные корабли.

За пару миль до противника эскадра начала манёвр. Галеасы, шедшие до того кильватерной колонной, перестроились в линию фронта. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Справедливый» — на полкорпуса позади, прикрывая фланги. Шлюп-разведчик ушёл вперёд и в сторону, выполняя роль глаз и наживки одновременно. Два драккара держались позади, готовые поддержать огнем или отсечь прорвавшихся.

Ромеи шли широким полумесяцем, явно намереваясь охватить эскадру и задавить числом. Их флагман — самый крупный дромон с позолоченным носом и императорским вымпелом — выдвинулся вперёд. Пара соседних жались к нему, как птенцы к наседке.

Бородин поднял руку, и на «Варяге», а затем и на остальных кораблях, ударил барабан, ибо это стало уже обычаем — в бой под ритмичную музыку.

Галеасы сбросили паруса, оставив только марселя, и пошли на вёслах. Медленно, экономя силы гребцов, но дистанция всё равно стремительно сокращалась.

Бородин опустил бинокль и негромко, словно речь шла о погоде, произнёс:

— У флагмана на носу греческий огонь. Видишь?

Сергей видел. Медный котёл, от которого поднимался лёгкий дымок, и длинную трубу сифона, нацеленную прямо по курсу. Он сталкивался с этим оружием и раньше, но опасность эту всегда уничтожали задолго до того, как носитель успевал приблизиться. Сегодня всё иначе. Встречный бой, узкие силуэты, быстрое сближение. Если флагман успеет подойти на дистанцию выстрела, «Варяг» превратится в плавучую свечу. Поэтому первый выстрел решал всё.

Сергей знал, как сложно стрелять на встречных курсах. Даже с их технологиями попасть в такую цель почти лотерея. Но Дронов не торопился. Он чуть довернул станок, подкрутил маховик наводки, замер. Прошла секунда, другая, третья. Пушкари замерли, глядя на него. Барабан на корме продолжал бить, четко отсчитывая секунды.

«Единорог» рявкнул. Ствол дёрнулся назад, сноп пламени и дыма вырвался из дула. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, увидел, как бомба — стосемидесятимиллиметровый чугунный шар начинённый порохом, — описала высокую дугу. Она летела долго, целую вечность, и в это время никто на палубе не дышал.

Огненный шар, взметнувшийся над флагманом, на несколько секунд ослепил всех, кто смотрел туда. А когда дым и пламя чуть расступились, взору открылась картина полного разгрома. Нос дромона был разворочен до самой ватерлинии, обломки вёсел и человеческие тела плавали в воде, а то, что осталось от корпуса, быстро оседало, зачерпывая воду рваными краями пробоины. Иоанн Куркуас и его лучшие варяги не успели нанести ни одного удара.

Гибель флагмана посеяла хаос в ромейском строю. Полумесяц, который должен был охватить эскадру Новороссийска, дрогнул. Часть дромонов, шедших за флагманом, застопорила ход, уклоняясь от горящих обломков и пытаясь спасти тонущих. Другие, напротив, в ярости рванулись вперёд. Их капитаны понимали, что единственный шанс теперь — немедленно сблизиться и навязать абордажный бой, пока страшное орудие не перезарядилось. Четыре дромона устремились к центру вражеского строя, целясь прямо в «Варяг».