— Торговля — это хорошо, — сказал он. — Наши купцы будут рады. И воины тоже. Мы пришлём свои товары, когда вернёмся.

Князь кивнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде одобрения. Сергей понял, что настал его черёд говорить. Он откашлялся и завёл речь — так, как учила Анна: плавно, с похвалами, с уважением.

— Твой город, князь, встретил нас как дорогих гостей. Твои люди смотрели на нас с почтением. Твой терем полон силы и славы. Твои дружинники — один другого краше, и видно, что каждый из них — воин, достойный своего князя.

Он обвёл рукой зал, и дружинники, сидевшие вдоль стен, чуть приосанились. Князь хмыкнул в бороду, но не перебивал. Сергей продолжил:

— И я прошу тебя, князь, о милости. Мы хотим взять на воспитание детей-сирот из твоих земель. Тех, у кого нет отца и матери. Мы будем учить их всему, что знаем сами, — грамоте, ремёслам, военному делу. А когда они вырастут, они вернутся к тебе и станут твоими людьми.

Князь отпил из кубка, помолчал. Потом кивнул — не Сергею, а кому-то из бояр, сидевших рядом. Тот наклонился к княжескому уху, что-то шепнул. Князь снова кивнул.

— Мне говорили об этой просьбе, — произнёс он. — И я не против. Сирот у нас хватает. Но с ними я отправлю ещё кое-кого.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Моего сына. Не старшего, — тут он бросил короткий взгляд на боярина, и тот отвёл глаза. — Младшего. Пусть учится у вас. И пусть с ним поедут дети моих ближников. Если вы сумеете сделать из сирот воев, каких не видел мир, — сделайте и из них.

Сергей моргнул. Вот это поворот. Жест доверия или способ приглядывать за ними? Или и то, и другое? Он не стал уточнять, только кивнул.

— Мы примем их с честью, князь. Твой сын будет первым среди равных. И когда вернётся — ты будешь гордиться им.

Князь посмотрел на него долгим взглядом, потом поднял кубок.

— Тогда выпьем за это. За союз. За будущее.

Сергей поднял свой. Все в гриднице последовали примеру. Пир начался. Разговоры стали громче, дружинники задвигались, застучали кружками. Сергей отпил глоток и почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Первый этап прошёл, теперь можно и поесть.

Пир разгорался. Дружинники пили так, будто завтра не наступит — опрокидывали кубок за кубком, гоготали, стучали костяшками по столу. Мёд лился рекой, и в гриднице становилось всё шумнее, всё жарче. Сергей, потягивая из своей кружки, наблюдал за происходящим. Напиток был слабым — градусов пять-семь, не больше, на его взгляд слабее пива. Чтобы захмелеть от такого, нужно выпить ведро, а он и от водки-то не особо пьянел. Его витязи тоже держались ровно: Магомед вообще не пил, Вадим с Нурланом едва пригубили, Цой сидел с каменным лицом, Артём пил, но его не брало. Местные же, эти здоровые, привычные к походам мужики, пьянели быстро, и Сергей не мог понять почему.

Через час в гриднице уже трудно было найти трезвого. Кто-то спал, уронив голову на стол и пуская слюну на дубовую столешницу. Кто-то мычал что-то нечленораздельное, пытаясь встать. Один дружинник, здоровенный детина в золотистой кольчуге, обнимал резной столб и что-то шептал ему, принимая за женщину. Сам князь держался лучше прочих, но и его развезло: глаза покраснели, кубок в руке подрагивал, речь стала медленнее, и он уже не говорил, а скорее мямлил.

Сергей как раз поднялся в очередной раз — выйти до ветру, благо нужник был за дверью, — когда в зале что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно. Часть масляных светильников на стенах погасла, а те, что ещё горели, чадили и давали слабый, колеблющийся свет. Очаг в центре зала почти прогорел, из последних сил дотлевая углями. И в этих тенях, в дальнем конце гридницы, где свет уже не достигал, что-то двигалось.

Сергей замер на полпути к двери, и рука его сама легла на рукоять пистолета. Он прищурился, вглядываясь в сумрак, и через секунду уже не сомневался: хазары. Те же низкорослые фигуры, те же кожаные доспехи, те же меховые шапки. Они просачивались в зал через дальний вход — видимо, стража у ворот была перебита или подкуплена. Их было много, и становилось всё больше. Сергей насчитал два десятка, когда понял, что из-за спин передних уже напирают задние.

Он не раздумывал. Вдохнул, рявкнул так, что перекрыл пьяный гул:

— К бою!

И сам первым выхватил ПМ.

Витязи вскочили, как подброшенные пружинами. Никакой заминки, никакого страха — только действие. Цой выдернул из-за пояса Глок, Вадим — ТТ, Артём — второй ПМ, Магомед — Вальтер, Нурлан — генеральскую Беретту. Шесть стволов.

Первый выстрел хлестнул по ушам, как бич. Грохот в замкнутом пространстве гридницы был оглушительным — пьяные дружинники заорали, кто-то упал со скамьи, кто-то пополз в угол, закрывая голову руками. Хазары на мгновение замерли — они не ожидали такого. А потом начался ад.

Сергей стрелял уверено и спокойно: плавный спуск, выдох, перенос огня. Выстрел — и ближайший хазарин с пробитой грудью отлетел назад, врезавшись в своих же. Выстрел — второй, схватившись за горло, завалился на бок. Рядом били его люди. Глок Цоя щёлкал сухо и часто, ТТ Вадима бахал, как пушка, отбрасывая врагов. Магомед, огромный и страшный в колеблющемся свете углей, стрелял молча, и после каждого его выстрела кто-то падал. Беретта захлёбывалась короткими щелчками — Нурлан отстреливался как в тире.

Пороховой дым заволакивал гридницу, смешиваясь с чадом светильников и кислым запахом пролитого мёда. В этом дыму метались тени, кричали раненые, что-то звенело. Хазары, теснимые огнём, пытались отступать, но задние по-прежнему напирали, и в дверях образовалась давка. Сергей сменил магазин и снова открыл огонь. Он стрелял в эту мешанину тел, почти не целясь, но каждая пуля находила цель.

Минута, может, полторы. Гильзы катились под ноги, дым щипал глаза. В зале стоял такой грохот, что закладывало уши, но Сергей уже не слышал его — он работал. А потом вдруг стало тихо. Только стоны раненых, треск догорающих углей и чьё-то пьяное, испуганное бормотание из угла.

Сергей опустил пистолет. Перед ним, у дальнего входа, громоздилась куча тел. Хазары лежали вповалку, некоторые ещё шевелились, но большинство были неподвижны. Он насчитал больше трёх десятков. Его люди стояли, тяжело дыша, с ещё дымящимися пистолетами в руках. Дружинники князя, те, кто уцелел и не успел спрятаться, смотрели на них с таким ужасом, будто увидели живых богов. Князь, бледный как полотно, сидел за своим столом, вцепившись в кубок, и молчал.

Сергей перезарядил пистолет, загнал новый магазин, и шагнул к столу. Князь сидел, вцепившись в стул, и смотрел перед собой остекленевшим взглядом — не столько испуганным, сколько ошарашенным.

— Всё в порядке? Не ранен? — спросил Сергей, вглядываясь в его лицо.

Князь перевёл на него взгляд, будто впервые увидел, и медленно, как во сне, помотал головой.

Снаружи, где-то за стенами терема, послышались гулкие удары. Низкий, утробный звук поплыл над городом — набат. Ему ответили, с другой стороны, потом ещё и ещё. Тмутаракань просыпалась.

Убедившись что с князем ничего не случилось, Сергей жестами приказал своим людям следовать за ним и, не убирая пистолета, вышел из гридницы на улицу. Ночной воздух после душного, прокуренного зала показался ледяным. Со всех сторон, размахивая факелами, бежал люди. Они кричали, не понимая, что делать, и от этого крика было больше паники, чем от самого нападения.

Из терема, пошатываясь, вышел князь. Он встал на крыльце и гаркнул что-то — резко, гортанно, перекрывая шум. Потом ещё и ещё. Сергей с трудом улавливал смысл — видимо, это были боевые команды, и звучали для него непривычно. Однако они подействовали: Кто начал строиться, кто-то побежал к воротам, кто-то — на стены.

Убедившись, что врагов больше нет — по крайней мере, здесь, — Сергей со своими людьми двинулся к посольскому подворью. В доме их встретила Анна — бледная, но собранная. Служанки, выделенные хозяевами, жались в углу и испуганно тряслись.