— Сиди, произнесла она.

Он послушался. Айрин подошла и обняла его. Не осторожно, как раненого. По-настоящему. Грым сначала застыл, уткнувшись лицом ей в плечо. Потом рука легла ей на спину. Пальцы сжали ткань плаща.

— Он просил…, начал Грым.

Голос сорвался. Дворф попытался ещё раз, но не смог произнести ни слова. Айрин закрыла глаза.

— Потом, всё потом, глухо произнесла она.

— Сначала вы живые. Сначала домой.

Она отпустила Грыма, повернулась к лекарям.

— Эриннию в нижний зал. Крэша тоже. Всех осмотреть. Кто способен говорить, поговорим после, не сейчас. Приказы и действие помогали держаться. Пока люди двигались, пока носилки уносили в лазарет, пока Серафима спорила с лекарем и требовала сначала заняться другими, Айрин могла быть королевой. Могла следить, чтобы никого не забыли у ворот, чтобы для отряда нашлась горячая вода, чтобы погибших не складывали рядом с ранеными. Она никого ни о чём не спрашивала.

Только когда последние носилки внесли внутрь и тяжёлые створки закрылись, отсекая холодный ветер, Айрин снова подошла к Грыму. Он сидел у стены на низкой скамье. Пустая гильза была укрыта плащом. Рядом лежал обломок деревяшки. Грым смотрел на своё плечо, будто всё ещё ждал, что Писк недовольно завозится и потребует немедленного ремонта. Серафима хотела остаться, но Айрин качнула головой. Жрица поняла и ушла следом за Эриннией.

В коридоре стало тихо. Айрин села рядом. Несколько мгновений они просто смотрели на закрытые ворота.

— Расскажи, сказала она.

Грым провёл ладонью по лицу.

— Мы кое как прорвались, но печать не могла удержаться сама. Кто-то должен был остаться внутри и стать её частью. Навсегда. Лекс отчаянно искал другой выход. До последней секунды. Но так и не нашёл. Айрин сжала холодный кристалл под одеждой.

— А с Писком что?

Грым посмотрел на пустое плечо.

— Тоже решил остаться с ним. Я пытался удержать.

Она помолчала.

— Лекс тоже выбрал сам?

— Да. Когда уже других вариантов не осталось.

— Он хотел вернуться?

Грым закрыл глаза.

— Он просил передать тебе… что очень хотел домой…

Пять дней спустя. Месяц Хельгаст, 200 3 г. Э.С.

После восстановления Печати.

Стальной Шпиль, главный зал и площадь перед ним.

Споры начались ещё до рассвета.

Дворфы требовали ударить в горн и оставить возле гроба молот. Ингрийцы хотели накрыть его государственным знаменем. Орки предлагали развести погребальный огонь, дракониды, поднять чаши с пламенем, эльфы и сильваны, посадить дерево памяти.

Никто не пытался обидеть остальных. Каждый просто знал только один способ проводить погибшего с почестями и боялся, что без привычного для них обряда прощание окажется неправильным.

Айрин слушала, стоя посреди главного зала. За пять дней она спала всего несколько часов и теперь не сразу различала, кто вообще говорит. Голоса сливались с ударами молотков, скрипом досок и шагами людей, таскавших скамьи.

— Довольно, произнесла она.

Сказала негромко, но зал стих.

— Он не принадлежал одному народу. Пусть каждый простится так, как умеет и может.

Этого оказалось достаточно.

В центре зала поставили гроб. Обычный, из тёмного дерева, без золота и резных гербов. Крышку сняли и прислонили к помосту, чтобы никто не мог забыть: внутри пусто.

От Лекса не осталось тела. Не осталось оружия, походной куртки или сапог, покрытых пылью последнего пути. Всё, что было при нём, вошло в контур Печати вместе с Пепельной Вечностью.

Агафья и Лада принесли из хранилища старое знамя освобождённых рабов. Его сшили из мешков после восстания на Кристаллических полях. Ткань потемнела, края разошлись, но изображение разорванной цепи ещё можно было различить. Женщины перекинули знамя через нижний край гроба. Оно свисало почти до пола, не закрывая пустоты.

Рядом поставили портрет Лекса. Художник изобразил его в походной куртке, не успевшей превратиться в лохмотья, с усталым лицом и привычно нахмуренными бровями. Айрин отвергла первый рисунок, где вокруг головы было сияние, второй, с короной, третий с мечом в поднятой руке.

На четвёртом Лекс выглядел так, будто кто-то оторвал его от ремонта сломанного механизма и заставил несколько мгновений просто постоять спокойно.

Его и оставили.

За портретом развернули длинное полотно последнего пути. Самой картины на нём ещё не было. Только линия от Стального Шпиля к Чёрной цитадели, названия городов, дорог и мест сражений. Под ними, имена.

Грым. Писк. Серафима. Эринния. Крэш. Клык. Шило. Грук. Молчун.Дальше шли воины отряда, защитники городов, лекари и разведчики. Между строками оставили пустые места для тех, о чьей гибели ещё не успели сообщить.

У боковой стены установили три больших кристалла связи. В одном колебалось изображение разбитого зала Механоса. Там стояли Клык, Шило и Грук. Они не могли бросить город и раненых ради церемонии, да и за пять дней всё равно не успели бы добраться до Шпиля.

Второй кристалл показывал площадь Стальгорна. Перед ним собрались дворфы во главе с Хельгой Стальной Косой. Рядом, чуть в стороне, стоял Кователь. Третий пока оставался тёмным: через него должны были передавать имена из поселений, куда весть о победе и гибели Лекса дошла только вчера.

Главные ворота распахнули. За ними уже стояла площадь: люди, дворфы, эльфы, дракониды, орки, гоблины, сильваны, полукровки. Те, кому не хватило места, заполнили соседние улицы. Никто не праздновал. Даже дети говорили шёпотом.

Когда зазвучал колокол, Айрин вошла в зал.

На ней было чёрное платье и корона из звёздного железа. На груди, под тканью, лежал погасший кристалл. Пять дней он всё так же оставался холодным. Айрин всё равно надевала его каждое утро и снимала только перед сном, хотя почти не спала.

Грым ждал у первого ряда в кресле, собранном мастерами Шпиля. Обрубок ноги покоился на подставке. Серафима стояла рядом. Ожоги на её руках скрывали свежие повязки. Эриннию привезли из лазарета на узкой каталке. Чёрная трещина остановилась у шеи, но не исчезла; золотые линии под кожей мерцали слабо и неровно. Крэш держался возле неё, прижимая к телу повреждённую руку.

За ними находились Лаэрон, Эрвин, мать Иллария, Агафья, Лада, Барс и Терн. Лирна сохраняла человеческий облик, почти прозрачный от усталости. Её настоящая сила оставалась в Механосе, но взгляд был обращён к пустому гробу в Шпиле.

Церемонию ещё не успели начать, когда из толпы вышла пожилая женщина. Она несла тонкую свечу обеими руками и плакала, не вытирая слёз. Женщина опустилась на колени перед портретом.

— Спаситель, услышь меня, прошептала она.

— Защити моих сыновей. Не оставь нас теперь…

Серафима подошла к ней и присела рядом. Не стала вырвала свечу, не потребовала встать. Просто положила ладонь ей на плечо.

— Разве он не услышит? спросила женщина.

Серафима посмотрела на портрет.

— Я не знаю.

— Тогда почему нельзя просить?

— Потому что он уже отдал всё, что мог.

Женщина стиснула свечу, и горячий воск потёк по пальцам.

Серафима помогла ей подняться и повернулась к площади.

— Не становитесь перед ним на колени. Он всю свою жизнь поднимал людей с колен.

В последних рядах кто-то перестал плакать. Стало так тихо, что слышалось потрескивание кристалла связи.

— Называйте его Спасителем, потому что он спас этот мир, продолжила Серафима.

— Называйте героем, потому что он сделал тяжелый выбор и остался у Печати, хотя очень хотел домой к жене и к ещё не рожденному ребёнку. Приносите цветы, зажигайте свечи, пойте о нём и рассказывайте детям. Но не просите его после всего отданного ещё и проживать ваши жизни за вас. Она взяла у женщины свечу, зажгла её от небольшой лампы и поставила возле гроба.

— За Лекса, сказала она.

— Не как жертву. А чтобы помнить.

Вторую свечу Серафима зажгла сама.