— На сегодня хватит, — бросил он резко, голос стал глухим, безжизненным. — Продолжим завтра. Сегодня я слишком устал.

Пауза.

— Даже мне нужен отдых… — Он посмотрел на свои руки, на парализованные ноги. — … особенно в этом немощном теле.

Что-то в этой фразе прозвучало зловеще.

Плесецкий активировал каталку, и она тихо загудела. Он развернулся, не дожидаясь Авроры, и своим ходом поехал к выходу, бормоча себе что-то под нос.

У выхода он остановился, обернулся.

— Можешь отдыхать, — бросил он мне через плечо. — Завтра нам обоим предстоит трудный день. Аврора тебя проводит.

И уехал.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я остался в зале один на один с нечеловечески красивой женщиной. И «нечеловечески» здесь значило больше, чем «женщина».

Жуть какая.

Я медленно поднялся из-за стола и посмотрел на Аврору. Не сказав ни слова, не сделав ни единого жеста, она будто вынырнула из режима ожидания, и двигаясь плавно, как кошка, пошла к выходу. Я вздохнул и последовал за ней.

«Что скажешь, Симба?» — мысленно позвал я.

«Судя по поведению профессора Плесецкого,» — ответил ассистент спокойно, — «у него явные проблемы с психикой. Резкие перепады настроения, экзальтация, сменяющаяся апатией, параноидальные идеи, навязчивые состояния… Классическая картина шизоаффективного расстройства с элементами мании величия.»

Я кивнул. Прекрасно. Просто прекрасно.

«Как ты думаешь, Симба», — мысленно спросил я, — «Может ли подобная личность действительно швырнуть всего себя на алтарь науки, для того чтобы вернуть этот мир человеку?»

Пауза.

Вопрос был риторическим, но я все же на него ответил. Не дожидаясь ответа Симбы.

«Может. Вот только это будет один, конкретный человек. Сам профессор Плесецкий».

Аврора шла по коридору молча, бесшумно и плавно — как кошка на охоте. Белый комбинезон облегал фигуру, подчеркивая каждое движение бедер — но теперь пялиться на нее не хотелось. Все равно. что раздевать взглядом свежий труп.

Мы прошли мимо нескольких дверей, свернули. Коридор здесь был таким же роскошным, как и раньше — темное дерево на стенах, ковровая дорожка, приглушенный свет бра. Из невидимых динамиков лилась тихая классическая музыка. Что-то спокойное, размеренное. Будто не в бункере посреди уничтоженного мира, а в пятизвездочном отеле где-нибудь в Швейцарии.

Сюрреализм, нарастающий с каждым шагом.

Аврора остановилась у двери без таблички, провела рукой по сканеру и дверь беззвучно открылась. Девушка отступила в сторону, недвусмысленного приглашая меня войти.

Я шагнул внутрь, остановился на пороге, чтобы оглядеться — и едва не присвистнул.

Офигеть.

Комната была… роскошной. Даже избыточно роскошной, я бы сказал.

Огромная кровать с балдахином посреди помещения — резное дерево, белоснежное постельное белье, которое выглядело дороже, чем моя экипировка в прошлой жизни. Толстый ковер на полу, вдоль стен — массивная мебель из темного дерева: шкаф, комод, кресло у окна. Ложное окно, разумеется, с тяжелыми бархатными шторами черного цвета и видом на… что там? Лес? Озеро? Или просто черный экран?

В углу — дверь, приоткрытая, за ней виднелась ванная комната. Я краем глаза увидел огромную ванну с ведущими в нее мраморными ступенями, зеркала…

Все это выглядело так, будто кто-то пытался воссоздать спальню аристократа девятнадцатого века. Сам я в девятнадцатом веке не жил, но лично мне показалось, что попытка была вполне успешной.

Я обернулся к Авроре, которая застыла в дверном проеме, глядя в никуда.

— Спокойной ночи, мэм, — сказал я с легкой иронией. — Спасибо, что проводили.

Аврора молча развернулась и пошла обратно по коридору. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Я секунду смотрел на закрытую дверь, потом пожал плечами.

— Невоспитанная какая, — пробормотал я себе под нос.

Перевел взгляд на кровать. Огромную. Мягкую. С подушками, которые выглядели так, будто в них можно утонуть.

Вздохнул.

Очень хотелось бы сейчас с разбега нырнуть, утонуть в мягкой перине, зарыться в подушках, выключить мозг, забыться хоть на несколько часов, проснуться отдохнувшим и направиться в эту гигантскую ванную…

Но, видимо, не сегодня.

Сегодня мне спать будет некогда. Слишком много работы.

Я прошел к креслу у ложного окна, опустился в него. Мягкое, удобное, спинка идеально поддерживает поясницу… Красота!

— Симба, — позвал я мысленно. — Как там дела с системами бункера?

— Отлично, шеф, — ответил ассистент, и в голосе слышалась нескрываемая гордость. — Получил доступ ко всему, к чему можно было получить доступ без физического подключения. Карты, схемы коммуникаций, электросети, системы вентиляции, видеонаблюдение, логи перемещений, базы данных по клонам и киборгам… Все, что не за воздушным зазором — мое.

Я усмехнулся.

— Хорошая работа, Симба. Молодец.

— Спасибо, шеф.

Пауза.

— А что с маскировкой данных? — спросил я. — С защищенным архивом?

Голос Симбы стал серьезнее.

— Процесс завершен. Но, если честно, шеф… — он помолчал секунду, — … я теперь не особо уверен в результате.

Я нахмурился.

— Поясни.

— У меня недостаточно вычислительных мощностей, чтобы качественно замаскировать подобное, — объяснил Симба. — А вот у Плесецкого их — хоть отбавляй. Судя по тому, что я увидел, когда вскрывал систему… он сможет перевести все ваши воспоминания в код и разобрать их построчно. Каждый бит. Каждый байт. С полным анализом целостности данных.

Я почувствовал, как холод растекается по спине.

— Он заподозрит подмену?

— Почти наверняка, — ответил Симба. — А еще… думаю, он будет разбирать и мой код. И не сможет не заметить изменения. Я пытался замаскировать, но… — пауза, — … опасаюсь, что он, заподозрив обман, просто сотрет текущую личность и восстановит ее из своего бэкапа. Чисто на всякий случай, чтобы подстраховаться.

Я замер.

— А это значит… — начал я медленно.

— Что это значит, — перебил Симба тихо, — вы понимаете и сами, шеф.

Да. Я понимал.

По сути, я умру. По крайней мере, текущая версия. А в клонятнике очнется новый клон. С теми установками, которые нужны профессору. Послушный. Управляемый. Не задающий лишних вопросов… По сути, это будет все тот же старина Антей, и, возможно, со временем он сумеет понять, что здесь что-то нечисто, и петля пойдет на новый виток…

Вот только мне самому от этого легче не станет.

Потому что меня — этого меня, с этими мыслями, с этими воспоминаниями, с этим опытом — не будет. Кто-то другой будет жить в моем теле. С моим лицом. С моим именем.

Но это не буду я.

Я молчал, переваривая информацию.

— Ну, — произнес я наконец, — то есть ты тоже считаешь, что нам надо валить отсюда? И чем раньше — тем лучше?

— Так точно, шеф, — подтвердил Симба без колебаний. — И сейчас я хочу показать вам кое-что, что, полагаю, только укрепит вас в этом мнении.

— Ну-ка, ну-ка… — протянул я. В целом, меня уже сложно чем-либо удивить, но что-то подсказывает, что у Симбы еще может получиться.

— Я случайно наткнулся на личное хранилище Плесецкого, — ответил ассистент. — Защищенное, но не настолько, чтобы я не смог вскрыть. Там… видеозаписи. Логи экспериментов. Много всего. И одна запись… — он помолчал, — … я думаю, вам стоит ее посмотреть, шеф.

— Показывай.

— Сейчас.

В интерфейсе перед глазами вспыхнул экран. Изображение стабилизировалось, появилась картинка.

Камера статичная, снимает под углом сверху.

В кадре — Плесецкий. Сидит в своем кресле-каталке за пультом управления. Позади него — панорамное окно, за которым виден большой, ярко освещенный зал. В нем — ряды вертикальных капсул с мутной жидкостью внутри. В капсулах — фигуры. Клоны. Десятки клонов, плавающих в питательном растворе, подключенных к трубкам и проводам.

Плесецкий смотрит прямо в камеру. Лицо спокойное, бесстрастное. Профессиональное.