Шило медленно достаёт из-за пазухи маленький потёртый амулет. Деревянная ложка — единственное, что осталось от той кухни, от бабкиных пирожков, от детства, которого больше нет и уже не будет. Он сжимает её в кулаке, прижимает к груди. Прячет её бережно обратно.

Рассвет заглядывает в окна-бойницы, серый свет разгоняет тени. В зал начинают заходить первые проснувшиеся. Шило поднимается, натягивает привычную кривую усмешку — ту самую, броню, которую ковал годами, удар за ударом, потеря за потерей.

К нему подходит Клык. Тоже не спавший — красные глаза, осунувшееся лицо.

— Ты чего тут сидишь? Всю ночь не спал?

— Да так, бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Кто мало спит, тот долго живёт». — Шило усмехается, и сейчас в этой усмешке — вся его жизнь. Все крики, которые он не крикнул. Все верёвки, которые лопнули. Все лица, которые не забыть. — А я, видать, вообще бессмертный буду.

Клык хлопает его по плечу — тяжело, по-свойски, да брат мы такие. они уходят. Их ждет новый день и новые заботы.

Грым сидел в кузнице, сжавшись в углу, смотрел на пустые руки. Кор-Дум, заметив его состояние, молча положил рядом новый инструмент — грубый, ещё не обкатанный. Грым даже не поднял головы.

— Сынок, — тихо сказал Кор-Дум. — Инструмент — это железо. А железо можно переплавить. Отцовская память — в тебе, не в железе.

Грым ничего не ответил.

Они услышали звук на рассвете — не какой-то скрип двери, не шаги, а что-то другое. Тонкое, механическое, прерывистое. Писк. Писк-писк-писк.

Грым вскочил.

В дверях кузницы появился Писк. Он был в пыли, царапинах, одна секция отсутствовала, манипулятор волочился по камню со звоном. В другом манипуляторе он тащил старую, перепачканную сумку — ту самую. С отцовским ключом-отмычкой.

Дроид сделал несколько шагов, споткнулся, упал. Поднялся. Снова пошёл.

— Писк… — Грым бросился к нему, упал на колени, схватил дроида, прижал к груди, слезы катились из его глаз.

Писк издал последний, самый тихий писк. И затих. Батарея села окончательно, та зарядка, что он успел зарядить от дикого эфира что витал в воздухе после боя. Но сумка была рядом, он дошёл, он донес.

— Ты принёс… — прошептал Грым, развязывая её дрожащими пальцами. Ключ был на месте, целый, покрытый пылью.

Кор-Дум подошёл, посмотрел на Писка.

— Железяка, а поступает так как не стали бы некоторые живые. Во же… — проворчал он, но в голосе его была гордость. — Умная и верная.

Грым сидел на коленях, сжимая Писка в одной руке и отцовский ключ в другой. И плакал — впервые за долгое время. Никто не видел. Только Кор-Дум отвернулся к горну, делая вид, что раздувает огонь.

Писк не двигался. Но его фоторецептор, потухший, серый, всё ещё был обращён к хозяину. Словно он говорил: «Я вернулся. Как и обещал. Ещё в самом начале».

За усмешкой Шило — ложка, фляга, невыпитое до дна горе, верёвка, которая лопнула, и тело, которого он так и не нашёл. За молчанием Грыма — железный друг, который не бросил. И все они продолжат жить. Потому что броня не должна треснуть. Не сейчас. Она должна только становится крепче. Закаляться, как закаляется самая лучшая сталь.

Месяц Валонар, 2002 г. Э.С.

Время: Четыре дня пути — ночь

Место: Горы, отдалённый ледник, скрытая пещера

Отряд Клыка выступил затемно, когда в горах ещё хозяйничали тени, а луны уже скрылись за хребтом. Грымза шёл первым — маленький, вертлявый, с картой, которую Зиг выменял у какого-то полоумного сталкера за три кристалла и мешок сушёных грибов. Но кто же признается в этом. Он всем говорил, что эта, с позволения, карта — его наследие, не меньше и не больше. Карта была страшной: горы на ней были нарисованы вверх ногами, реки текли из ниоткуда в никуда, а на полях красовались пометки: «здесь клад», «здесь тоже клад, но не нашли» и «а здесь до жути страшно, не ходить».

— Грымза, ты вообще уверен, что мы идём правильно? — спросил Клык на второй день, когда они в третий раз обходили один и тот же валун, чем-то отдалённо похожий на спящего медведя.

— А то! — Грымза даже не обернулся. — Я эту тропу знаю как свои пять пальцев, я тут не раз хаживал. Ну, может, не пять, а четыре с половиной, но это не важно.

— А почему тогда мы уже второй раз проходим мимо этого чертового камня?

— Потому что камень очень красивый. Я хочу, чтобы вы им налюбовались. — Грымза подмигнул. От такой наглости у Клыка начал нервно дёргаться глаз. Грымза вовремя заметил происходящие процессы. — Шучу, конечно. Карта немного врут, но мы почти на месте, зуб орка ставлю.

Коростыль и Шустрый, двое гоблинов, которых Клык взял с собой, шли позади и тихо переругивались. Коростыль утверждал, что Шустрый наступил ему на пятку, а Шустрый клялся, что это был точно не он, а «какой-то призрак, который шёл позади, вообще не виноват».

— Призраки не наступают на пятки, — сказал Клык, не оборачиваясь. — Они проходят сквозь предметы.

— А этот проходил и наступил, — обиженно ответил Шустрый. — У него, наверное, ноги тяжёлые. И вообще гоблин не предмет. Гоблин — это гоблин.

Клык только покачал головой. Гоблины были незаменимы в этих местах — они чуяли опасность за версту, умели прятаться в собственной тени и знали каждый камень в Серых землях. Но их непосредственность порой сводила с ума даже здорового человека.

Первый день прошёл без происшествий. Шли по заснеженным тропам, обходили трещины, пережидали метель в расщелине. Гоблины жаловались на холод, на голод, на то, что «у людей ноги длинные, а у нас — нет». В общем вели себя как обычно. Клык очень старался не обращать на всё это внимания. Он делал всё что угодно, чтобы не сбрендить с такими попутчиками: проверял арбалет, точил нож и думал о портале. А также о том, когда вернётся назад и избавится от этих засранцев.

Ночью, когда разожгли костёр, Грымза достал вяленое мясо и принялся делить его — строго поровну, но себе, конечно, чуть-чуть ровнее, отхватил чуть больше, чем остальным.

— Ты чего себе больше взял, а? — спросил Коростыль.

— Я ведущий, а значит главный, — важно ответил Грымза. — Ведущим нужно больше сил, чтобы дорогу не потерять.

— Ты уже три раза дорогу терял, — парировал Шустрый.

— Не терял, а уточнял. Это разные вещи.

Клык усмехнулся. С этими гоблинами не соскучишься.

На второй день началась настоящая горная круговерть. Тропа то взлетала вверх, то ныряла вниз, то исчезала вовсе, приходилось карабкаться по осыпям. Гоблины пыхтели, ругались, но всё же не отставали. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, они почувствовали запах. Не обычный звериный — сладковатый, тошнотворный, от которого у Клыка заслезились глаза. Гоблины замерли, принюхались.

— Ой как чую неладное, — прошептал Коростыль, его уши затряслись от волнения.

— Тихо всем, — сказал Клык, доставая арбалет.

Из-за валуна, метрах в тридцати, выступила тень. Она была больше волка — раза в полтора, с тёмно-серой, свалявшейся шерстью, из которой торчали острые шипы. Глаза твари горели багровым — не естественным огнём, а тем самым, мёртвым, который бывает у существ, искажённых, изменённых под действием чумы. Из пасти капала чёрная слизь, и там, где она падала на снег, оставались дымящиеся воронки. Пахло от неё так, что выворачивало на изнанку. Гнилью и ещё чем-то — неестественным, едким, от чего першило в горле.

— Тёмный эфир, — сказал Клык, взводя арбалет. — Не подходите близко.

Тварь зарычала — низко, протяжно, так, что у гоблинов подкосились ноги. Шустрый попытался убежать, но Клык схватил его за капюшон.

— Стоять. Бежать нельзя — нападёт сзади.

— А что делать?! — пискнул Шустрый, его глаза были размером с блюдце.

— Держаться вместе и не мешать.

Тварь развернулась и снова бросилась на самую опасную, как ей казалось, цель. Клык успел выстрелить — болт вошёл ей в бок, но тварь даже не замедлилась. Она прыгнула, Клык едва успел уйти в сторону с траектории её прыжка, почувствовав, как когти распороли воздух в сантиметре от его лица. Он откатился, выхватил нож и тут же получил удар лапой в бок, слава богу, он пришёл по касательной — но дышать всё равно стало тяжело.