— Да, товарищ Сталин.

— А что за НИИ и КБ серии А и Б родились в твоём наркомате, Лаврентий? — вновь сменил тему Сталин. Заодно давая понять своему собеседнику, что получает информацию из нескольких независимых источников. — Мне доложили, что появились документы о создании трёх учреждений данного типа под аббревиатурами А-один и А-два, а также Б-один.

— Проект только на начальной стадии, товарищ Сталин. Поэтому я про него не стал докладывать. Он создан для отвлечения и, наоборот, привлечения внимания…

Берия принялся объяснить суть будущего проекта. Он был необходим, чтобы залегендировать появление новейших схем, чертежей и прорывных идей, получаемых небольшой группой исследователей, занимающихся работой с устройством из будущего. План предусматривал создание нескольких лабораторий и контор секретного типа под мощной охраной НКВД. Конторы не «голые». Там реально предполагается работа. Вот только посаженные за столы сотрудники получат многотомные архивы, вплоть до царских. А к ним приказ, что за распространение деталей службы сам сотрудник и вся семья получат высшую меру социальной защиты с арестом ближайших родственников и последующей отправкой всех в лагеря.

На крайний случай и в качестве дозированной дезинформации разрешено обмолвиться о том, что в «конторе» ведутся секретные научные разработки. И даже если до кого-то дойдут слухи про архивы, то на фоне полной неразберихи и непонимания этот некто сам в подобную ерунду не поверит. Зато с появлением данных НИИ и КБ все пакеты с чертежами и фото, взятые с мобильного телефона двадцать первого века, получат легенду в виде происхождения в их недрах. Не озвученные вопросы многих конструкторов и инженеров с высшими партработниками получат, наконец-то, ответы. Да, не прямые и смешанные с кучей догадок и предположений. Но всё-таки ответы. Ко всему прочему такие КБ станут наживкой по ловле шпионов и предателей. При этом раскрыть секреты никто из них не сможет. Только выдать себя.

Мы с Сашкой без проблем доставили Маннергейма в расположение своих войск. Погони как ни странно не было. Может, финны посчитали, что их фельдмаршала завалило в здании или развеяло в пепел взрывом?

После двух исцеляющих заговоров и создания лекарского оберега из остатков янтаря товарищ полностью выздоровел. Не осталось даже шрамов на лице от ожогов. При этом я заметил, что в заговоры могу вложить больше энергии, и она восстанавливается быстрее. Возможно, так сказалось на мне тепло костра под дубом.

Не успели мы с ним перевести дух, сдав пленника и отчёты по рейду, как Панкратова вновь вызвали в штаб. А когда он вернулся, то огорошил меня:

— Андрей, пришёл приказ, чтобы ты создал не менее пяти сверхтяжёлых перунок, а после тебя отправляют в отпуск в Москву. Там получишь новую награду за нашу операцию

— Надо — сделаю, — кивнул я и следом слегка возмутился. — Но отпуск мне зачем? Я не устал, чтобы расслабляться в тылу.

— Так приказали… — ответил он таким тоном, который мне сказал: командир и сам теряется в догадках.

— Ясно, — вздохнул я.

Снаряды, предназначенные для зачарования, оказались нетипичными. Это были трофеи. Немецкие 1800-килограммовые авиабомбы. Даже не могу предположить откуда они у наших.

И вновь начались у меня десятичасовые циклы. К счастью, я поднаторел ранее на более слабых боеприпасах. И медитация у костра — теперь я в этом уверен — тоже сказала своё веское слово. Сейчас мне давалось заметно легче магическое усиление столь огромных чушек «чугуния». На пять бомб у меня ушло немногим более двух суток. Едва только Панкратов передал наверх, что гостинцы готовы, как уже спустя час за ФАБами пришли. В эту же ночь где-то в финской стороне прозвучали особо мощные взрывы, от которых сотрясалась земля в нашей палатке.

Уже на следующее утро я стоял с чемоданчиком на ленинградском вокзале, ожидая своего поезда, который домчит меня до Москвы. В столице меня встретили как дорогого и важного гостя. Молодой мужчина чуть-чуть моложе меня встретил у вагона и довёл до чёрной «эмки». За рулём сидел ещё один неуловимо похожий на первого. Оба были в гражданской одежде, но было видно, что пальто им не так уместно, чем служебный реглан или шинель. Мы очень быстро доехали до знаменитого здания, которым владел пугающий и своих и чужих наркомат. Там меня сдали с рук на руки целому капитану ГБ. Здесь мои коллеги не считали должным маскироваться, поэтому носили на форме все полагающиеся по должности и званию знаки с петлицами. В сопровождении капитана я был проведён в огромный кабинет, где сидел всего один человек. Но какой!

— Здравствуйте, товарищ Дианов, — скупо улыбнулся мне Берия, блеснув стёклами знаменитого пенсне в свете люстры.

— Здравствуйте, товарищ Берия! — чётко произнёс я, вытянувшись в струнку перед своим самым главным начальником и командиром. А про себя принялся гадать за каким чёртом я ему понадобился.

— Ну, не нужно так серьёзно и официально, Андрей Михайлович, прошу ко мне тоже обращаться по имени отчеству…

Разговор у нас был… ни о чём. О войне, о врагах, о личных взглядах, о мыслях, как служится, как командиры и так далее. Чуть-чуть напрягся, когда он коснулся темы моих способностей. Но и тут, как мне показалось, разговор был поверхностный, без копания в глубину. Уверен, он всё это и так знает из докладов моих сослуживцев. В конце я предположил, что нарком просто хотел кое-что прояснить для себя обо мне. Часть вопросов, скрытых в ворохе других и принятых мной за неважные для меня, были важны лично Лаврентию Павловичу.

Общались с ним полтора часа, а это, скажу я вам, немало в текущих условиях, когда враг стоит под стенами, образно говоря. Дважды нам приносила чай молчаливая женщина средних лет. Итогом нашей встречи стало награждение меня очередным орденом Ленина.

— Простите, Андрей Михайлович, что вот так просто без церемоний, — вроде как искренне попросил прощения нарком. — В качестве извинений примите ещё вот эти документы.

Взяв тонкую картонную папочку из его рук, я не утерпел и спросил:

— А там что?

— Документы на квартиру в Москве.

В коридоре меня уже ждал знакомый капитан, который вывел меня на улицу и сдал обратно на руки парочке штатских энкавэдэшников с «эмкой», «принявших» меня на вокзале. Папку я открыл уже в машине. Внутри лежали всего несколько листков бумаги. А среди них ордер на заселение в пятикомнатную квартиру. Всё-таки встреча с грозным наркомом и личная с ним беседа, в которой я искал все полтора часа подводные камни, выбили меня из колеи, потому как адрес мне ничего не сказал — улица Серафимовича, 2. А должен был.

Зато, когда машина подъехала к моему новому жилищу, всё стало ясно.

«Да это же Дом на Набережной!», — пронеслась в голове мысль. Этот дом достаточно известен в столице даже в моё время. Про него я уже слышал в этом времени. И уж точно про него знал я, как опер. В это время его называют — Дом предварительного заключения. Всё из-за того, что в совокупности за время правления Сталина каждый третий жилец был репрессирован, расстрелян или пропал с концами. А любые расспросы о таких потеряшках вели в кабинеты, куда никто из здравомыслящих людей не захочет попасть.

В подъезде нас встретил консьерж и комендант. Внимательно проверив документы в папке, комендант лично проводил меня до квартиры. На мой этаж поднялись на лифте с личным вахтёром.

— Если будут какие-то вопросы, то наберите две двойки на телефоне, и я вам сразу же на всё отвечу, — перед прощанием сообщил мне комендант дома.

Мне досталась не «блатная» квартира на шестом этаже. Часть окон и балкон выходили во внутренний двор, остальные на улицу. Но не на Кремль, что даже в моё время считалось эдаким важным понтом. А про сейчас и вовсе можно не говорить. Правда, в будущем в этом доме жили абсолютно разные люди. От парикмахерши, способной оплатить съём или покупку квартиры, до иностранца, пожелавшего окружить себя кусочком истории России.