Вэл'Шан смотрел на эту мощь, и холод внутри не проходил. Он видел, как косо смотрят дракониды на эльфов. Как мрачны гномы, которые только и ждут повода для ссоры. Как в глазах рабов, которые вышли поглазеть на смотр, горит не рабская покорность, а глухая, лютая ненависть.

У меня пятитысячное войско. У этого выродка — горстка оборванцев. Но почему внутри меня такой холод? Почему я не чувствую уверенности?

Он вспомнил слова Тёмной Госпожи: «Он — ключ». Вспомнил, как она обещала ему знак, силу, величие. Но где же оно? Где эта обещанная сила, когда его собственная армия готова перегрызть друг другу глотки в любой момент?

Это не войско. Это туча саранчи. Многочисленная, прожорливая, но лишённая единой воли. Стоит только появиться настоящему врагу, и она разлетится в разные стороны.

Он осознал это с кристальной ясностью. Но отступать было поздно.

Решение Вэл'Шана

Ночь опустилась на лагерь тяжёлым, непроницаемым покрывалом. В шатре Вэл'Шана горел лишь один кристалл, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Маг сидел над картой, когда полог шатра бесшумно откинулся, и вошёл начальник его тайной стражи, такой же молчаливый и незаметный, как сама смерть.

— Господин, — произнёс он глухо, — среди рабов зафиксированы разговоры. О побеге. О том, чтобы примкнуть к Лексу, когда начнётся битва.

Вэл'Шан медленно поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах полыхнул такой ледяной гнев, что стражник невольно отступил на шаг.

— Имена?

— Старик, которого зовут Тихон. И молодой, Прохор, или Прошка. Они были самыми активными.

Вэл'Шан помолчал, обдумывая.

— Этого следовало ожидать, — наконец произнёс он. — Грязные черви всегда мечтают о свободе. Сегодня мы покажем им, что такое настоящая свобода. Свобода от жизни.

Он поднялся.

— Собери всех рабов. Построй перед шатром.

Через полчаса сотни измученных, перепуганных людей согнали на площадь перед шатром Вэл'Шана. Их окружали стражники с обнажёнными мечами и арбалетами. Горели факелы, выхватывая из темноты бледные, осунувшиеся лица.

Тихона и Прошку вытолкнули вперёд. Старик держался с достоинством, которое, казалось, невозможно было сломать. Прошка дрожал, но в глазах его горела не только трусость, но и ярость.

Вэл'Шан вышел к ним, медленно обошёл вокруг обречённых.

— Вы хотели сбежать? — спросил он тихо, почти ласково. — Хотели присоединиться к вашему Лексу?

Тихон молчал, глядя ему прямо в глаза. Прошка опустил голову.

Вэл'Шан вздохнул и кивнул стоящему рядом магу. Тот, худой, с горящими фанатичным огнём глазами, подошёл к Прошке и приложил ладонь к его груди. Началось страшное. Мальчишка закричал, захрипел, его тело выгнулось дугой, а на груди, под кожей, начало проступать багровое свечение. Маг вытягивал его душу, запечатывая её в маленький, пульсирующий багровым светом кристалл, который держал в другой руке. Крик длился недолго, но врезался в память каждому, кто его слышал, навсегда. Когда крик стих, безжизненное тело Прошки рухнуло на землю.

— Нет! — заорал Тихон, рванувшись вперёд, но стражники удержали его.

Вэл'Шан подошёл к старику, держа в руке багровый кристалл, в котором, словно в ловушке, билась агонизирующая искра.

— Ты следующий, — прошептал он. — Но сначала посмотри, что бывает с теми, кто осмеливается надеяться.

Маг подошёл к Тихону. Старик не кричал. Он только смотрел на Вэл'Шана с такой запредельной ненавистью, что даже эльф на мгновение почувствовал холодок. А потом старик заговорил — спокойно, твёрдо, так, что его слова разносились над замершей толпой.

— Ты думаешь, ты победил, ушастый? — голос Тихона, скрипучий, но неожиданно сильный, звучал в гробовой тишине. — Ты запечатал душу мальчишки в свой проклятый камень. Но таких, как мы, тысячи. И каждый, кто видел сегодня это, запомнит. Запомнит твоё лицо. Запомнит, что ты сделал. А тот парнишка, что перед смертью имя Лекса кричал, — я видел его глаза. В них был свет. Тот самый свет, которого у вас, тварей, отродясь не было и не будет. И когда придёт Лекс, а он придёт, — Тихон перевёл взгляд на толпу рабов, и в его глазах полыхнул огонь, — вы все, твари, за это ответите. Слышите? Все!

Он хотел сказать что-то ещё, но маг усилил давление. Старик захрипел, дёрнулся, и его душа, чистая, не сломленная, перетекла в кристалл, который тут же погас, не выдержав напряжения. Тело Тихона рухнуло рядом с телом Прошки.

В лагере воцарилась гробовая тишина. Даже ветер, казалось, замер. Стражники смотрели на два безжизненных тела, и в их глазах, впервые за долгое время, мелькнуло нечто, похожее на страх. А в глазах рабов, притихших, забившихся в угол, горела не покорность. Горела ненависть. Глубокая, выморозившая всё остальное, лютая ненависть, которая была сильнее любого страха.

Вэл'Шан чувствовал этот взгляд спиной, когда возвращался в шатёр. Он не обернулся.

Внутри шатра, при тусклом свете кристалла, он снова склонился над картой. Его палец ткнулся в точку, где было обозначено Ущелье Скорби.

— Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра мы покончим с этим.

За его спиной, сливаясь с тенями, застыл Молчаливый Страж. А за стенами шатра, в ночи, не спали тысячи рабов. Они смотрели на две горстки пепла, оставшиеся от Тихона и Прошки, и запоминали. Запоминали каждое слово, каждый взгляд, каждую секунду этой ночи.

На рассвете армия снялась с лагеря и двинулась к горам. Вэл'Шан, сидящий на скакуне во главе колонны, не знал, что в Ущелье Скорби его уже ждут. И что самой большой угрозой для его войска были не камни, которые должны были обрушить подрывники Кор-Дума, и не стрелы разведчиков Клыка. Самой большой угрозой была та ненависть, которую он сам же и взрастил в собственном лагере, вскормив её страхом, болью и безнадёжностью. Ненависть, которая ждала только одного — момента, чтобы вырваться наружу.

Месяц Борун, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Ущелье Скорби

В ловушку

Тьма в Ущелье Скорби была абсолютной — две луны спрятались за тяжёлыми тучами, и даже звёзды не пробивали этот плотный, вязкий мрак. Туман стелился по дну ущелья, молочно-белый, густой, как старая овечья шерсть. Он поднимался до пояса, скрывал камни, трупы давно погибших здесь путников, кости животных — всё, что тысячелетиями копила эта каменная кишка.

Армия Вэл'Шана втягивалась в ловушку уже больше часа.

Колонна растянулась почти на два километра — пять тысяч солдат, магов, наёмников, обозных рабов. Они шли плотно, плечом к плечу, потому что ущелье в некоторых местах сужалось до десяти метров, и тогда люди и эльфы спрессовывались в живой коридор, где каждый чувствовал дыхание соседа.

Впереди, в полусотне шагов от основных сил, двигались разведчики — два десятка эльфов из дома Силь'Верен, в лёгких мифриловых доспехах, с магическими фонарями на длинных шестах. Холодный, голубоватый свет вырывал из тумана куски скал, покрытых лишайником, лужи застойной воды, в которой отражались их собственные настороженные лица. Они не знали, что их уже видят. Что за каждым их шагом следят сотни пар глаз, затаившихся на склонах.

За разведчиками — тяжёлая пехота. Пятьсот гномьих наёмников из клана Красного Камня, в полных пластинчатых доспехах, с двуручными топорами и квадратными щитами. Их доспехи были выкованы в Стальгорне, лучшими мастерами, продавшимися эльфам за право торговать без пошлин. Бородатые, мрачные, они шли молча, только лязг стали и тяжёлое дыхание сотен глоток нарушали тишину. Командир гномов, Боргун Железный Лоб, то и дело сплёвывал вязкую слюну и ругался сквозь зубы, обращаясь к своему заместителю Траксу:

— Чтоб этому Вэл'Шану пусто было, послал в эту дыру ночью. Тут же эльфийской магией и не пахнет — обычная западня. Чуешь, Тракс? Камни пахнут железом. Свежим.

— Тебе кажется, Боргун, — огрызнулся Тракс, молодой, но уже успевший замарать руки в крови. — Платят — молчи и топай.