бумага.

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Он подумал о Прохорове. Не о том, который сидел в окопчике. О другом — который завтра выйдет из санитарной палатки с фонарём и парой рубцовых сапог из санитарного поезда и пройдёт двадцать шагов до санитарной повозки, не споткнувшись. И о третьем — который через четверо суток в полосе ответственности первой Восточно-Сибирской будет нести на носилках человека с раздробленным бедром, фонарь в правой руке, идти за санитаром.

Перо опустилось на бумагу.

люди. — каждый свою ночь видит по-своему.

Чернила высохли быстро. Лист он сложил пополам и положил обратно в тонкую папку.

Иконка под левой ключицей шла тёплой ровной нотой — третьей. Не четвёртой.

Пятнадцатого апреля день начался в шестом часу с молотка Свиридова.

К полудню четвёртый заход стоял весь. Дебогорий с Ржевским в подсобной мастерской при батарее. Запальники переменили местами в тот же час. К двум пополудни первый ствол отстреляли в чёрную землю — без ухода. Второй — без ухода. Третий, который вчера отказывал, после смены выстрелил, но с уклоном: дело в стволе, не в запальнике. К четырём пополудни третий ствол признали условно годным. Четвёртый — не успели.

В журнале:

«Гранатомёты: устойчивые единицы — две. Условно годная — одна. Не доведена — одна. Подпоручик Дебогорий-Мокриевич — продолжает. В.»

К шестнадцати тридцати на станцию пришёл поезд снабжения. К семнадцати тридцати провод был на батарее. К восемнадцати Ржевский начал тянуть линию от наблюдательного пункта к первой трёхдюймовке. К двадцати тридцати связь была. Не в полном виде — но была.

В девятнадцать Кравченко закончил перевод по тройкам в четвёртой роте: всё пополнение прошло один заход с артурским старшим стрелком.

Прохоров прошёл день в санитарной части. Носилки — три выноса, один настоящий: у нижнего чина первой роты по фамилии Серов потеряло сознание от старого ушиба в плечо. Прохоров шёл за санитаром Глушковым с фонарём в правой руке, не споткнувшись. Курапов в санитарном журнале сделал отметку: «носильщик Прохоров — по обязанностям, без замечаний».

В двадцать один Волков подписал последний за сегодня лист — сводную записку Аскинадзе. Шестьсот девять нижних чинов; восемнадцать офицеров; восемь «Максимов» с полным боекомплектом; четыре трёхдюймовки и две горные с готовыми двориками и наполовину готовыми погребами; сапёрный взвод — четвёртый заход стоит; гранатомёты — две устойчивых, одна условная, одна в работе; провод триста пятьдесят аршин; связь от наблюдательного пункта до первой трёхдюймовки готова; санитарная — фельдшер, два санитара, один носильщик с медицинским разрядом, три повозки; обоз — двенадцать подвод; конский состав — тридцать четыре головы.

«К исходу пятнадцатого числа батальон считаю готовым к выходу из учебного режима по получении частного распоряжения от штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Капитан Волков.»

К двадцати двум копия лежала в пакете и шла через Заславского в адъютантскую Якубовича.

В двадцать два тридцать Волков вышел из палатки.

Над лагерем стояло низкое весеннее небо без звёзд. Ветра не было. В кухнях догорало. Огнев ждал у входа с кружкой настоящего чая.

— Тихон Савельич.

— Слушаю.

— До готовности — меньше двух суток.

— Меньше двух, ваше благородие. До восемнадцатого — двое и часть. — Огнев расправил левый ус, не правый. — Ну, к утру и поглядим.

Волков взял кружку. Кипяток горячий, чай настоящий: первая чашка с прошлой пятницы.

Иконка под левой ключицей шла тёплой ровной нотой. Третьей. Не четвёртой.

До семнадцатого, до готовности, оставалось меньше двух суток. До восемнадцатого, до того момента, когда сводный лист в кармане Аскинадзе перестанет быть бумагой и станет людьми, — двое суток и часть.

В палатке у себя, под журналом, в тонкой папке без надписи, лежал лист с семью строками.

Он допил кружку, отдал её Огневу и вошёл в палатку. Огнев загасил фонарь у входа.

Лагерь стоял.

К утру шестнадцатого апреля старого стиля над Лаояном стояло низкое небо, и над санитарной линией висел запах, в котором карболка перебивала и прелый соломенный матрас, и ту особую, ненастоящую сладость, какая получается, если рана пролежала под повязкой ночь.

Перевязочный пункт 3-й армии под Лаояном занимал бывший китайский постоялый двор — длинное саманное строение под загнутой крышей, с двумя боковыми крыльями, в которые до войны заводили мулов, а теперь внесли деревянные нары в три ряда. Пол был вытерт до сухой жёлтой древесины. По двору с рассвета мелким стуком ставили шатры — два больших, парусиновых, с белым крестом, для тяжёлых, и три малых, для лёгких и для офицеров.

Берсенева сидела у стола в первой комнате, у окна, в котором стекло было заменено тонкой промасленной бумагой. На столе стояла керосиновая лампа на медной подставке; фитиль был привинчен невысоко, чтобы хватило до полудня. Перед ней лежал список.

Список был на двойном листе. Слева — графы по фамилиям. Справа — полк, рота, ранение, ход. Берсенева писала химическим карандашом, не отрывая руки. Правый рукав у манжеты был с сегодняшним пятном йода, не вчерашним; вчерашний был на левом и уже потемнел. Она привыкла за зиму, что йод узнают по запаху раньше, чем по цвету.

Восьмой строкой ночи был рядовой Алферов, 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, штыковая в живот; не дождался утра, ушёл в третьем часу. Берсенева провела карандашом тонкую горизонтальную черту и поставила сбоку точку — это значило: имя в утренний список не попадёт, оно уйдёт другой бумагой, через старшую сестру милосердия санитарного поезда.

— Двое тяжёлых, четверо лёгких, — сказала Анна Игнатьевна, входя без стука. Полевая сумка через плечо у неё была застёгнута только на верхний крючок. — Ампутация одна. Сегодня к десяти.

— Кто?

— Пятый Восточно-Сибирский, рядовой Колпаков. Левая стопа. Доктор сказал — выше щиколотки, иначе уйдёт в гангрену.

— Доктор сказал, доктор и сделает. — Берсенева перевернула лист.

— Список утром уйдёт в Харбин. — Анна Игнатьевна не ждала возражения, стояла, держась рукой за косяк двери, как держатся люди, у которых ещё двадцать дел впереди. — Я туда же впишу про наших с куриной слепотой. Третий случай за месяц.

— Третий с пятницы. — Берсенева подняла глаза. — Утром пришёл четвёртый.

Анна Игнатьевна на секунду остановилась, потом приподняла левую бровь так, как делают пожилые врачи при цифре, которая перестала их удивлять, но ещё имеет смысл записать.

— Где?

— Во втором шатре. Десятый стрелковый. Ночью у проволоки потерял дорогу, упал в сапу, рассёк лоб. Принесли свои.

— Иду.

— Я первая.

Берсенева положила карандаш ровно поперёк списка, прижала его пальцем — привычка с того ещё госпиталя, в Артуре, когда карандашей было мало и каждый держался за местом, — и поднялась.

Во втором шатре пахло иначе, чем в комнате. Здесь карболку забивал запах человеческого тела, давно не мытого, и того особого пота, который бывает у молодых, попавших на войну в первый раз: пот страха, пот зимней шинели, пот холодного риса, пот ночной работы.

Раненый лежал у дальней стенки на нарах, головой к выходу. Шинель была накинута сверху. Лоб у него был в пятнах зелёного йода и в тампонах из корпии, но марлей ещё не повязан — повязку оставили на её руки.

— Здравствуйте, — сказала Берсенева, садясь на табурет рядом.

Он повернул голову не сразу. Глаза были запавшие, тёмные, в красных прожилках от утреннего рассвета. Лет двадцати, не больше. На скуле — ссадина суточная, рыже-коричневая в краях.

— Здравия желаю, сестра, — сказал он, и голос вышел обычный, деревенский, без испуга.

— Как зовут?

— Митрохин Иван, ваше благородие.