— Записку мою получили.

— Получил. В среду. Спасибо.

— Я Вам отвечу длиннее. Сегодня — нет. Вы видите.

— Вижу.

Они стояли близко — не близко по приличию, а близко по объёму шатра, где двадцать человек на полу и три скамьи между ними. По меркам шатра — обычно. По меркам всего другого — близко.

— Карпунин, — сказала Берсенева не вопросом, утверждением. Так говорят, когда хотят, чтобы собеседник принял к сведению то, что они сейчас собой не закроют.

— Он живёт.

— Он живёт. До сегодняшней ночи — будем работать так, как всю эту неделю работали. Если ночь пройдёт, в среду я Вам напишу. Если нет — Вам напишет Анна Игнатьевна.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Дмитрий Алексеевич. У меня — к Вам — одно слово.

— Слушаю.

— Я не хотела бы, чтобы Вы из-за моей записки от воскресенья — то есть от Соломатина в среду — приехали сегодня. Это не было мне нужно. Я Вас здесь рада видеть всегда. Но не из-за записки.

— Я приехал не из-за записки, Наталья Дмитриевна. Я приехал по согласованию работы.

— Вижу. Спасибо.

— И не только по согласованию работы. Я Вам этого вслух не говорю. Я полагаю, Вы это знаете.

— Знаю, Дмитрий Алексеевич.

Она задержала на нём взгляд ещё короткое мгновение. У неё в это короткое мгновение глаза были не сёстринские, а другие. Но сейчас она была у Карпунина, и Волков был у неё в работе пятым по очереди тяжёлых среди прочих сорока двух нумерованных в её книге за неделю.

— Идите, Дмитрий Алексеевич, — сказала она. — Курапов с Долгушиным у меня в шатре для лёгких. Я туда подойду к вечеру. Ваше распоряжение по линии — на четыре пункта — я приму у Курапова через час. Анна Игнатьевна с Софьей Васильевной — то же.

— Хорошо.

Он не подал ей руку. Она ему — тоже. Это и было правильно: ни у неё, ни у него рук свободных не было, она держала блюдце, он — записку в кармане. И ещё это было правильно по другой причине, которую ни тот, ни другой не назвали, но которая, как лист в жестянке, лежала в каждом из них плотно, на отдельной полке.

Волков вышел из шатра.

В исходный под Кудяйцзы они вернулись в восемь вечера. Соломатин их вёз сам — четыре свежих лошади, размокшую дорогу, не подгоняя, как первого мая, как тогда. К полночи Волков был в палатке. Огнев загасил фитиль ладонью, не дунул. Аскинадзе у себя записал в кожаную папку три отметки.

Жестянка лежала плотно.

В пятницу тринадцатого мая, в первой половине дня, Аскинадзе принёс в палатку обычный пакет от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Тонкий, серый, печать дивизии, без личной приписки, без подписи Якубовича в копии — копия, как обычно последние две недели, шла «в оперативный отдел Маньчжурских армий», и на копии Якубович не расписывался. Это была его манера: он не отказывался от копии, но и не подписывал её. Заславский — расписывался. Волков отметил это в третий раз и больше не отмечал. Это становилось каноном.

В пакете было распоряжение по позиционной работе на следующую неделю: продолжать работу по проволоке в пределах подножия отметки 18,7, без выдвижения; согласовать с шестнадцатым полком общий рубеж окопов в подножии гребня; представить к среде восемнадцатого мая отчёт по составу батальона и санитарной линии за апрель-май; прочее — без перемен.

Волков подписал. Аскинадзе записал. Распоряжение — в дело.

В этот же день, ближе к вечеру, пришёл второй пакет — частный, не штаба дивизии, а через посыльного из Лаояна, от Анны Игнатьевны. На пакете было «Дмитрию Алексеевичу В.» рукой Берсеневой. Внутри — короткой строкой:

Карпунин жив. Температура с пятницы — тридцать семь. Никольский снимает с второго стола в среду. Будет в Харбине через неделю.

Н. Б.

Волков положил эту строку в жестянку — восьмой по счёту лист, после того, что пришёл в среду со строками Берсеневой по Прохорову и санитарной линии. Жестянка стала чуть толще на одну сложенную вчетверо записку.

В субботу четырнадцатого мая батальон работал по расписанию: с шести до десяти утра — на проволоке у Свиридова; с одиннадцати до тринадцати — на занятиях по тройкам в подножии (тройки нужны были и здесь, без боя — Аскинадзе с Перегудом этим занимались по графику); с пятнадцати до семнадцати — пополнение и переодевание; ужин ранний, в восемнадцать; отбой — в двадцать два.

В двадцать два Волков был в палатке. Было тихо. Дождя не было — впервые за две недели вечер был сухим. Звёзды — низкие, по-маньчжурски частые. Аскинадзе вышел проверить посты.

В исходном под Кудяйцзы было — на этот вечер — пятьсот шестьдесят семь нижних чинов, восемнадцать офицеров. Из двадцати двух раненых первого мая на четырнадцатое: из девяти тяжёлых — пятеро мертвы (Прохоров, Сёмин, Лопатин, Иванов и один из четырёх безымянных), Карпунин на пункте Берсеневой, двое к этому числу в Харбине; из тринадцати лёгких — все в строю с восьмого мая, двое прошли через Лаоян и вернулись в субботу.

Где-то — где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже не первый раз называл прямым про себя, — в этот вечер шла другая арифметика, на которую в исходном под Кудяйцзы нельзя было ни повлиять, ни даже узнать о ней до пятницы или субботы следующей недели.

Волков об этом сегодня — четырнадцатого, накануне — себе отметил один раз. Не в мысли, а в действии: подошёл к жестяному сундучку, в котором лежала папка с журналом батальона; рядом, не в папке, в отдельной сложенной серой бумаге — четыре листа, написанные им за те три дня после Григоровича, двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого апреля, и продолженные первого мая после боя. Листы были сложены в одну жидкую тетрадку, на углу — карандашом «н. б.». Это значило — «на будущее».

Тетрадку Волков не открывал с воскресенья восьмого мая. До сегодняшнего вечера. Сегодня он её достал, развернул и прочёл — сверху вниз, четыре листа.

На первом листе — три строки от двадцать восьмого апреля, харбинский черновик: «1) Сангарский пролив, доп. угольщик в 500 милях севернее. 2) три телеграммы — Шанхай, Сайгон, Камрань. 3) подпись командующего флотом или морского министра, не ниже».

На втором листе — от двадцать девятого, в гостинице у вокзала Харбина утром: «4) срок — до десятого мая ст. ст. По истечении — лист недействителен. 5) канал — через Кондратенко, через ГАУ, через того, чья фамилия в Петербурге значит больше, чем „капитан Волков“».

На третьем листе — от тридцатого, в поезде Харбин-Мукден: «6) Это всё — если бы у меня была фамилия. Фамилии — нет. 7) Фамилия Кондратенко — есть. Но он едет вторым мая, а телеграммы от десятого — это шесть дней разрыва. Не успеет даже он».

На четвёртом листе — от первого мая, после боя, поздно вечером, дополнено третьего и пятого: «8) Это писалось не для того, чтобы сделать. Это писалось для того, чтобы посмотреть и понять, что делать — поздно. 9) После Цусимы — этот лист уничтожить. До Цусимы — держать. 10) Чтобы помнить, что мог. И что — не».

Волков прочёл листы в третий раз.

Сложил их в ту же сложенную серую обёртку. Завязал её той же тонкой бечёвкой, которой связывал второго мая.

Подождал.

Часы у него были в правом кармане, маленькие, на четырнадцатой минуте от часу, посреди тишины. Шёл одиннадцатый час ночи.

В исходный пришла настоящая ночь.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке, тонкая, холодная. Волков привык к ней за две недели. Почти привык. Скоро она перестанет быть отдельной — станет фоном. Но не сейчас.

Он встал. Огнев у углей в дальнем углу палатки — ему было разрешено сидеть в палатке у углей по вечерам с шестого мая по особому распоряжению, потому что у него ломило плечо в дожди, а в палатке было тёплее, чем в его двойке у коновязи — поднял на Волкова глаза и не сказал ничего.

Волков встретил глазами Огнева. Огнев — Волкова.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— Я пойду спать через четверть часа. До этого мне нужно — у углей. Вы посидите со мной.