Рука скользнула под стол. На этот раз он не стал мелочиться.

Разряд ударил сразу — мощный, выжигающий, на полную мощность. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хрип — я пытался сжать зубы, но челюсти не слушались, дергались, стучали друг о друга. Перед глазами — белая вспышка, в ушах — грохот собственного сердца, бешено колотящегося в ребра.

И боль. Везде. Всюду. Боль, которая не прекращалась.

Секунды растянулись в вечность. Я уже не понимал, сколько это длится — пять секунд? Десять? Минуту? Время потеряло смысл, остался только ток, прошивающий тело насквозь, только судороги, только темнота, наползающая по краям зрения.

«Критическое состояние», — голос Симбы доносился откуда-то из бесконечной дали. — «Сердечный ритм нестабилен. Рекомендую…»

Голос пропал. Или я перестал его слышать. Или…

Темнота.

Нет. Не отключаться. Не сейчас!

Я вцепился в сознание, как утопающий в обломок доски. Держался. Из последних сил, на одном упрямстве, но держался. Не доставлю этому ублюдку удовольствия вырубиться у него на глазах. Не дождется.

Грохот.

Сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь подступающую темноту. Дверь? Кто-то ворвался?

Голоса. Невнятные, далекие. Кто-то что-то говорит. Слов не разобрать.

Щелчок. Такой тихий — и такой громкий, возвещающий об окончании экзекуции.

Пытка прекратилась.

Я рухнул обратно в кресло, обмякший, едва живой. Тело тряслось мелкой дрожью, пальцы дергались сами. Сердце стучало с перебоями — то частило, то замирало, то снова частило. В горле — привкус крови и желчи. Перед глазами — мутная пелена, сквозь которую с трудом пробивались очертания комнаты.

Голоса. Теперь — яснее.

— … приказ… немедленно… командование…

Кто-то склонился к офицеру. Что-то говорил ему — быстро, отрывисто. Я не разбирал слов, но видел, как меняется лицо моего мучителя.

как с щек сходит краска, сузившиеся глаза расширяются, а челюсть медленно едет вниз.

Страх. Настоящий, неподдельный страх.

Офицер выпрямился. Посмотрел на меня — и взгляд у него был уже совсем другой. Не злой, не презрительный. Растерянный. Испуганный.

— Конвой, — скомандовал он, и голос его дрогнул. — Приготовиться к транспортировке.

Я сплюнул на пол. Кровь со слюной, густая, тягучая. Поднял голову, посмотрел на офицера. И ухмыльнулся — прокушенными губами, через силу.

— Че, — прохрипел я, — фитиль вставили?

Офицер дернулся, будто его ударили. Отвел взгляд. Уставился куда-то в сторону, на стену, на что угодно — только не на меня.

— Тебя приказано доставить к командованию, — выдавил он.

Я смотрел на человека, который минуту назад чувствовал себя хозяином положения и упивался властью над связанным, беспомощным противником, а теперь — смотрит в сторону и боится встретиться со мной взглядом, и на сердце становилось теплее.

— Не переживай, — сказал я, и в голосе моем не было злости. Только усталость. И, может быть, немного злорадства. — Я замолвлю за тебя словечко перед командованием. Оставлю, так сказать, отзыв. Обязательно.

Дождавшись, пока меня отстегнут от стула, я с трудом поднялся, размял руки, поморщившись от боли в обожженных запястьях, и, моментально потеряв интерес к офицеру, посмотрел на конвоиров.

— Ну че, парни, пойдемте? Где там поданный лимузин? Ждет же, наверное?

Один из конвоиров не удержался и фыркнул, а я, не бросив даже взгляда на офицера, направился к двери.

Этот раунд остался за мной, хотя и не без потерь. Вот только стоило ли того мое упрямство?

Поживем — увидим. Но что-то подсказывало мне, что я поступил верно.

Несмотря на состояние, которое, честно сказать, бывало и лучше, из допросной я вышел с гордо поднятой головой. Наручники на меня надевать не стали — и это радовало, потому как запястья, там, где их еще недавно касались браслеты, жгло невыносимо. Впрочем, как доложил Симба, наноботы уже приступили к процессу регенерации, так что со временем должно было стать получше. Но это со временем. А пока — болело.

Конвой был другой, не тот, что приводил сюда. Эти держались спокойнее, оружие опущено, никакой нервозности. То ли им сообщили, что я больше не угроза, то ли просто это была другая смена — более расслабленная, не знаю. Да и не важно, на самом деле. Главное, что не подгоняют и прикладами не тычут. И то хорошо.

Коридор. Лестница вверх. Снова коридор. И наконец — выход наружу.

Я невольно прищурился, хотя солнца по-прежнему не было — все то же серое небо, все тот же влажный холодный воздух. Но после бетонной коробки допросной даже это казалось почти свободой.

Мы шли через двор, мимо знакомых бараков. Я старался не шататься, хотя ноги все еще подрагивали. Симба молчал — то ли анализировал мое состояние, то ли просто решил не лезть с комментариями. Ну и правильно делал. Умная железяка.

Вели меня не туда, откуда забирали. куда-то в другую сторону, к зданию на противоположном конце лагеря. Приблизившись, я смог рассмотреть строение получше. Вот вроде и похоже, но, вместе с тем, в мелочах куча отличий. Тоже барак — длинный, приземистый, но поновее. Стены не голый бетон, а какой-то композитный материал, гладкий и светлый. Окна — не щели-бойницы, а нормальные, широкие, хоть и с решетками. У входа — никаких кодовых замков, только обычный сканер.

Конвоир приложил к нему карточку, дверь скользнула в сторону.

Внутри было чище. И теплее. Коридор — широкий, нормально освещенный. И хлоркой не воняет.

— Сюда, — конвоир кивнул на одну из дверей спустя несколько поворотов коридора. Я посмотрел на него, пожал плечами и толкнул дверь. Как выяснилось, вела она в душевую. И она была не чета той, в которой меня «дезинфицировали»

Душевая была просторной — общей, на несколько человек, но сейчас пустой. Вдоль стен — кабинки, отделенные друг от друга матовыми перегородками. Нормальные кабинки, с дверцами, с крючками для одежды. На полу — не бетон, а какое-то полимерное покрытие, шершавое, нескользкое. Под потолком негромко гудела вентиляция.

Неплохо.

— Десять минут, — сказал конвоир. — Полотенце на скамье. Одежду принесут.

И вышел.

Я стоял посреди душевой, пытаясь понять, что происходит. Час назад меня поджаривали током в допросной, а теперь — пожалуйста, помойся, вот тебе полотенце. Контраст настолько резкий, что мозг отказывался его обрабатывать.

В целом, я понимал, что к чему. Видимо, Ли все же сумел достучаться до командования, и сейчас нам оказывали такой прием, какой должны были оказать с самого начала. Что ж. Лучше позже, чем никогда. Хотя эпизода с электричеством я бы предпочел избежать.

Ладно. Посмотрим, чего будет дальше. А пока дают помыться — моемся.

Я стянул серую робу, швырнул ее на скамью. Посмотрел на свое тело — и поморщился. На запястьях и щиколотках — красные полосы, местами содранная кожа. Следы от креплений. На груди и животе — пара синяков, происхождение которых я не помнил. То ли при задержании, то ли при допросе. На ребрах справа — еще один, побольше. Это, кажется, от той ветки в лесу, когда химера пыталась меня стряхнуть.

Красавец, одним словом.

Зашел в кабинку, поигрался с кранами, дал напор. Уф! Хорошо!

Вода хлынула сверху — горячая, почти кипяток. Я закрыл глаза и просто стоял под струями, чувствуя, как жар проникает в измученные мышцы, как смывает грязь, пот, кровь. Как понемногу отпускает напряжение последних… Сколько? Суток? Двух?

Хорошо. Слишком хорошо для этого места.

«Состояние стабилизируется», — сообщил Симба. — «Мышечные микроповреждения в пределах нормы. Сердечный ритм восстанавливается. Ожоги от электрического воздействия поверхностные, заживут в течение двух-трех суток».

— Утешил, — пробормотал я.

«Стараюсь».

Я усмехнулся. Потом посерьезнел.

— Что с Гэлом? Есть связь?

«Сигнал нестабилен. Помехи все еще сильные, но меньше, чем в изоляторе. Могу подтвердить: объект функционирует. Подробности недоступны».