Лекс подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, на долину, где догорали остатки Кристаллических полей. Снег падал, укрывая белым саваном место, где столько лет царила смерть.

— Мы вернёмся, — прошептал он. — Обещаю.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад. Тысячи людей, освобождённых от рабства, несли на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Впереди была крепость. Впереди была война. Впереди была новая жизнь.

Но сегодня они победили.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Месяц Лаэриэль — Менельмос, 2001 г. Э.С.

Время: Три дня спустя после возвращения с Кристаллических полей

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, будто тоже устал за эти

дни. Серый, промозглый свет пробивался сквозь щели в каменных сводах,

ложился бледными полосами на пол главного зала, где вповалку спали люди.

Три с половиной тысячи человек — мужчины, женщины, старики, дети —

заняли всё пространство до отказа. Они лежали на скамьях, на полу, на

ящиках, на грудах тряпья, прижавшись друг к другу, согреваясь теплом

чужих тел. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы, запаха

застарелой боли и — впервые за многие годы — запаха надежды.

Лекс стоял у входа, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на

них. Смотрел уже, наверное, час, впитывая эту картину, пытаясь поверить,

что это не сон. Три месяца назад он сам был там, внизу, на этих

проклятых полях, где кристаллы высасывали жизнь. Три месяца назад он

лежал в регенерационной капсуле, собираемый наноботами по кускам. А

теперь он стоял здесь, и тысячи людей смотрели на него как на спасителя.

Рядом тихо вздохнула Айрин. Она тоже не спала эту ночь — помогала

Серафиме в лазарете, успокаивала детей, раздавала воду. Пепельные волосы

её растрепались, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые —

сияли тем особенным светом, который появлялся у неё, когда она

чувствовала себя нужной.

— Красиво, — прошептала она, кивая на спящих. — Даже не верится.

— Красиво, — согласился он. — И страшно.

Она повернулась к нему, вопросительно подняла бровь.

— Они на меня смотрят, — пояснил он, понижая голос. — Как на бога. А

я… я просто инженер. Я чинил машины. А теперь мне чинить судьбы.

— Ты справишься, — сказала она просто, без тени сомнения.

Он хотел ответить, но в этот момент у входа раздался шум. Клык,

дежуривший у ворот, впускал новую группу — последних отставших, тех,

кто плёлся в хвосте колонны и добрался только сейчас.

Лекс вышел наружу.

Утро в горах было холодным. Солнце только начинало золотить вершины, а в

ущельях ещё лежал сизый туман. По тропе, спотыкаясь и падая, брели люди.

Их было немного — может, сотня, может, чуть больше. Они шли, держась

друг за друга, и каждый шаг давался с таким трудом, будто они несли на

плечах всю тяжесть прожитых лет.

Он шагнул им навстречу.

Первой шла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с младенцем на руках.

Ребёнок тихо поскуливал, уткнувшись лицом в грудь матери, а она смотрела

перед собой остановившимися глазами и шептала одними губами:

— Свободна… свободна… свободна…

Женщина не заметила Лекса, прошла мимо, и только когда стражник у ворот

тронул её за плечо, она вздрогнула, подняла голову и вдруг разрыдалась

— громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Тише, тише, — Айрин подбежала, обняла её, прижала к себе. — Ты дома.

Ты в безопасности.

— Дома? — переспросила та сквозь слёзы. — У меня нет дома. Уже десять

лет нет.

— Теперь есть.

За женщиной плёлся старик. Лет семидесяти, седой, с лицом, изрезанным

глубокими морщинами, и руками, скрюченными многолетней работой на полях.

Он остановился перед входом, долго смотрел на каменные стены, на

стражников с арбалетами, на свет, льющийся из открытых дверей, и вдруг

перекрестился — широко, размашисто, по-старообрядчески.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Неужели дополз? Кователь, ты

слышал меня?

— Слышал, дед, — тихо сказал Лекс, подходя. — Заходи, отдохни.

Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг

опустился на колени — прямо в грязь, в каменистую пыль.

— Ты тот самый? — спросил он, и голос его дрогнул. — Лекс?

— Встаньте, — Лекс рванулся к нему, подхватил под мышки, рывком

поставил на ноги. — Не надо. Не смейте. Я не бог.

— А кто же? — старик смотрел на него с таким благоговением, что у Лекса

защемило сердце. — Кто же, если не ты? Я тридцать лет на этих полях.

Тридцать лет! Я думал, сдохну там, в грязи, как собака. А ты пришёл. Ты

вытащил нас.

— Мы сами себя вытащили, — твёрдо сказал он. — Я только помог.

Идёмте. Вам нужно поесть и отдохнуть.

Старик кивнул, вытер слёзы грязным рукавом и, пошатываясь, побрёл

внутрь.

Последним в колонне был подросток. Лет шестнадцати, тощий, как скелет, с

безумными от усталости глазами. На спине он тащил раненого — парня

примерно того же возраста, с замотанной кровавыми тряпками ногой. Тащил

на себе, не выпуская, хотя сам еле держался на ногах.

— Помогите, — прохрипел он, увидев Лекса. — Товарищ… ногу… эльфы

стрелой…

Ноги у него подкосились. Он рухнул на колени, но раненого не выпустил

— так и замер, сжимая его в объятиях.

— Клык! — крикнул Лекс. — Носилки! Быстро!

Через минуту обоих уже уносили в лазарет. Подросток сопротивлялся,

пытался идти сам, но силы оставили его, и он обмяк на руках у сталкеров.

Лекс смотрел им вслед, и в груди жгло. Ради них, — подумал он. —

Ради таких, как они, мы это делаем.

Внутри творилось столпотворение.

Марфа с помощницами раздавали похлёбку — густую, дымящуюся, с кусками

мяса. Пар валил от котлов, смешиваясь с запахом пота и дыма. Люди жадно

хлебали горячее, обжигались, но не чувствовали боли — только вкус,

настоящий, живой вкус еды, которой не ели годами.

У противоположной стены Агафья разворачивала свой лазарет. Старая

повитуха, знавшая толк в травах и перевязках, уже успела занять угол,

разложить тряпки, расставить склянки с настойками. Рядом с ней,

прижимаясь к её боку, стояла маленькая девочка. Лет пяти, с огромными

серыми глазами и куклой в руках — самодельной, тряпичной, с вышитыми

нитками глазами. Девочка не плакала, не просила есть — просто стояла,

вцепившись в подол Агафьиного фартука, и молча смотрела на происходящее.

Лекс подошёл, присел на корточки.

— Агафья, это кто? — спросил он тихо.

Старуха вздохнула, погладила девочку по голове.

— Лада, — ответила она. — Сирота. Мать на полях осталась. Я её в толпе

подобрала, когда к базе шли. Сама ко мне прибилась, как котёнок. Ничего

не говорит, только за подол держится.

— Здравствуй, Лада, — он улыбнулся девочке.

Та посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг протянула

куклу.

— Подержи. У тебя руки тёплые.

Лекс взял куклу. Тряпичное тельце было тёплым от её рук. Он сжимал его,

чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— Мама говорила, у кого руки тёплые, тот добрый, — добавила девочка

шёпотом.

— Твоя мама была права, — сказал он, возвращая куклу. — А ты будешь

помогать Агафье? Она тут у нас главная по лекарствам.