Нергал отступает на шаг. Творение не должно быть сковано.

Эринния делает шаг. Пол под её ногой покрывается инеем. Тонким, паутинным узором, который расходится во все стороны. Она поднимает руку — и в её ладони сгущается тьма. Она смотрит на неё, потом разжимает пальцы, и тьма исчезает.

Она готова.

Эринния поворачивается к Нергал. В её глазах — всё та же пустота. Но пустота эта ждёт. Наполнится.

Нергал кивает.

Аватар делает шаг вперёд — и растворяется в воздухе. Без звука. Без вспышки. Остаётся только запах озона и багровый отблеск на стенах, который медленно гаснет.

Нергал остаётся одна.

Она стоит в центре зала, и тьма вокруг неё дышит. Голоса в стенах возвращаются — тихо, нерешительно. Они помнят, как она заставила их замолчать. Они не рискуют.

Она смотрит на то место, где только что стояла Эринния. Впервые за тысячелетия она чувствует не только пустоту внутри. Она чувствует что-то ещё. Что-то, что она не испытывала со времён, когда была не богиней, а одной из Аэтериев. Когда они смотрели на мир, который создавали, и верили, что он будет прекрасным.

Теперь она смотрит на мир, который будет разрушен.

Она чувствует Эриннию. Тень аватара скользит по склонам Красных гор, вбирает холод и страх, проникает в ущелья, обходит посты. Нергал чувствует это как продолжение себя — и одновременно как что-то отдельное. Что-то, что начинает жить своей жизнью.

Внутри аватара, в самой глубине пустоты, прячется то, чему у неё нет имени. Не страх — страха она не знает. Что-то, что заставило её на миг отвести взгляд, когда она смотрела в эти багровые глаза. Что-то, чего она не закладывала. Теперь она почти уверена: это не её творение полностью. Кто-то незаметно вплел в её гнев свою нить.

Она думает о Кователе. О его молчании. О том, как он смотрел на Красные горы, когда все спорили. Но она не позволяет себе думать об этом слишком долго. Трещина есть трещина. Она может стать слабостью. А может — закалкой. Нергал предпочитает верить во второе.

Там, внизу, в каменной норе, спит человек. Охота начинается.

А в мире смертных, в Красных горах, в каменной норе, где спали уставшие после победы люди, цепочка на шее Лекса дрогнула. Всего на мгновение. Он вздрогнул во сне, открыл глаза, всмотрелся в темноту. Никого. Только тихое дыхание Айрин рядом, только далёкий шум ветра за стенами. И странный запах — как после грозы, хотя грозы не было.

— Просто сон, — прошептал и снова закрыл глаза.

Но сон не был просто сном.

Где-то там, в вышине, уже родилась та, что не знала пощады. И она уже двигалась к нему.

«Камни запели, и кровь оросила кристаллы. Час расплаты настал».

— Из песни беглых рабов

Глава 1. Багровая искра

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Небесные чертоги → эфирная пустота → Красные горы, база Лекса

Она не помнила, как её создали, но это было не важно.

Память приходила обрывками — багровыми вспышками, от которых хотелось кричать. Стужа сковывала сознание. Пульсирующая тьма. И голос — древний, как само время, но такой близкий, что казалось, он звучит внутри ее сознания, давит, не оставляет ничего кроме подчинения.

«Ты будешь моей волей. Ты будешь моим гневом, моим мечом».

Эринния стояла на краю платформы. Вокруг неё — эфирная пустота, бесконечная, тихая, как сама вечность. Небесные чертоги — орбитальная станция Древних — парила в этой пустоте уже десятки тысячелетий. Когда-то их стены сверкали белизной и хромом отражая солнечные лучи, но время не пощадило и это. Теперь металл потускнел, покрылся патиной, кое-где проржавел, но всё ещё хранил тепло тех, кто их строил. Где-то глубоко в недрах станции гудели механизмы — ровно, монотонно, как сердце гигантского зверя, спящего вечным сном.

Эринния не чувствовала этого гула. Она чувствовала только пустоту, которая звала её, и еще что выбивалось из остального, далёкий, почти забытый запах кузницы — угля, раскалённого металла, пота. Странный запах. Чужеродный. Она не знала, откуда он взялся, и не хотела знать.

Её тело мерцало. Края фигуры расплывались, сливались с полумраком, словно она сама была соткана из того же вещества, что и тьма вокруг. Но с каждым мгновением плоть становилась плотнее. Тонкие пальцы с ногтями-лезвиями сжимались в кулаки и разжимались. Длинные чёрные волосы, в которых не было ни единой искры жизни, струились по плечам, падая на грудь, на руки, на гладкую поверхность платформы.

Она подняла голову.

Внизу, далеко-далеко, там, где эфирная пустота сменялась плотной атмосферой, висел Айрос. Голубоватый шар, окутанный облаками, медленно вращался в бесконечности. Сквозь разрывы в облачном покрове проглядывали очертания материков, горные цепи, тёмные пятна лесов и морская гладь, отражавшая свет далёких звёзд. Где-то там, внизу, светились города — редкие огоньки, которые с такой высоты казались не больше пылинки.

Она смотрела на этот мир, в который она должна была принести боль, страдание, и не чувствовала ничего.

Пустота, ничего кроме пустоты хотя, всё же было что-то еще.

Голос в голове, ровный и холодный, как сама смерть:

«Иди».

Эринния шагнула.

Тьма обтекла её, как вода, — мягко, послушно, защищая от эфирных разрядов, которые били из недр станции, как молнии. Она не падала — её несло потоком. Воля создательницы вела её сквозь эфирную бездну, сквозь потоки энергии, которые для других существ были смертельны. Вокруг неё искрило, вспыхивали и гасли разноцветные огни, но она не обращала на них внимания.

За ней тянулся багровый шлейф — не хвост кометы, не огненный след, а что-то иное. Ткань реальности рвалась там, где проходил аватар, и тут же срасталась, но уже иная, отмеченная её присутствием. Шлейф тускнел, сливался с ночным небом, и через несколько секунд его уже нельзя было различить.

Она летела стремительно, как падающая звезда. Ветер (если в пустоте может быть ветер) свистел в ушах, трепал волосы, но она не чувствовала холода. Только голос. И цель.

«Найди его. Пусть он страдает. Уничтожь все что он строит, что ему дорого, и в конце концов пусть его смерть будет жалкой».

Она не знала, кто он. Не знала, как выглядит. Но знала, что узнает. Потому что в эфире он светился иначе, чем все остальные.

Граница между чертогами и миром оказалась невидимой и резкой.

Эринния просто почувствовала, как воздух вокруг становится плотным, тяжёлым, как вода. Ветер, до этого безмолвный, вдруг завыл, ударил в лицо, разметал волосы. Где-то далеко внизу гремели грозы, и раскаты грома, многократно усиленные эфирными потоками, били по ушам.

Она вошла в атмосферу планеты.

Вокруг неё начали сгущаться облака — белые, плотные, влажные. Они облепили её, как вата, и на мгновение она потеряла ориентацию. Но голос в голове не умолкал, вел ее:

«Вниз».

Она рванулась сквозь облачный покров, и мир открылся перед ней.

Горы. Огромные, острые пики, уходящие в самое небо. Снежные шапки на вершинах, ледники, сползающие в ущелья, и чёрные скалы, прорезанные глубокими трещинами. Ветер здесь был злым, колючим, он бросал в лицо ледяную крупу, завывал в расщелинах, и этот вой был похож на голос древнего, голодного зверя. Где-то далеко внизу, в долине, мерцали редкие огоньки — человеческого жилья, не больше муравейника с такой высоты.

Эринния замедлила падение. Её тело, ещё не до конца стабильное, начало подстраиваться под новые условия. Кожа становилась плотнее, мышцы — крепче. Она чувствовала, как холод проникает внутрь, и это было странно — после пустоты, где не было ни тепла, ни холода, только тьма.

Она вдохнула, это были новые для нее ощущения.

Воздух обжёг горло — сухой, колючий, пахнущий снегом и камнем. Ничего похожего на тот стерильный, выхолощенный воздух, который был в чертогах. Это был запах жизни. И смерти. Запах мира, который она должна была привести к жестокому порядку.