— Понял, ваше благородие.

— Огнев, поди сюда. — Волков перевёл глаза ко входу.

Огнев отделился от входа, шагнул ближе. Сказал не по-командирски — ровно, по-своему, тому простому весу, который у нижних чинов слышен лучше всякого приказа:

— Громов. Я людей с весны хороню. Который месяц хороню. Мне их в землю класть надоело так, что и сказать нельзя. Ты в роте грамотный, тебя слушают. Так ты этой грамотой не в яму людей подталкивай, а домой. Скоро по домам. Ты до дому доведи своих, а не до стенки. Понял ты меня?

— Понял, Тихон Савельевич.

— Ступай к роте. — Волков уже отвёл глаза к столу. — Служи как служил.

Громов вышел, и полог за ним опустился.

К субботе бумага была снесена вся. Унтеры собрали по ротам ещё одиннадцать списков сверх первых четырёх — почти все писаны с писаных, рукой всё хуже, и в этом тоже было видно, как лист расходился. Аскинадзе сосчитал: один печатный лист, пятнадцать рукописных. Волков велел сжечь — и листки сожгли в кухонной топке вместе с прочим бумажным сором, без особого часа и без особого слова; это была изъятая бумага, и поступили с ней, как поступают с изъятой бумагой, не более.

В журнал Волков записал в субботу вечером четыре строки. Обнаружена агитационная бумага: один печатный лист и пятнадцать рукописных списков. Бумага изъята полностью и уничтожена. Источник — вне части. Приняты меры к подтверждению дисциплины в ротах. Подпись под четырьмя строками была короткая. Имени Громова в журнале не было, и в отдельном коротком донесении в штаб дивизии, ушедшем с понедельничным нарядом, имени Громова тоже не было — донесение было полным по форме и пустым для случая: читать в нём было нечего, подшить из него в третье отделение — нечего.

Аскинадзе, принимая журнал, задержался.

— Ваше благородие. Отметку на полях — ставить?

У поручика на полях рабочего листа и журнала жила его система тонких галочек: третьей роты, телефона, санитарной, канала, инспекции — пять отметок, по которым он сам, не сверяясь, держал в голове, что в батальоне идёт своим заведённым ходом.

— Тут отметки не нужно, — сказал Волков.

Галочка означала заведённый ход — то, что повторяется и будет повторяться, рабочую мерку. Этой бумаге галочки не полагалось именно потому, что она не должна была стать заведённым ходом. Пусть в системе поручика её не будет вовсе. Отсутствие отметки тут говорило больше отметки.

Аскинадзе понял — или принял, не поняв до конца; пошевелил подбородком, унёс журнал, положил его сбоку, серую обложку — поверх.

В понедельник, пятнадцатого августа, к часу пополудни Волков стоял у входа в палатку. Из штаба за неделю не пришло по этому делу ничего, кроме сухой строки «донесение принято к сведению», и подпись под строкой была Заславского, а не Якубовича; Волков отметил это про себя и не стал додумывать — наблюдение длилось не первый месяц, и одна строка в нём ничего не решала. Громов служил во второй роте, как служил, и унтеры им были довольны по-прежнему; новых списков не появилось ни одного. Двор исходного жил вечерним порядком: от кухонь тянуло дымом, на западном краю чья-то команда добивала колья по холодку, и звук молотка по дереву шёл ровный, домашний, ни на что не похожий.

Волков вернулся к столу. Открыл тонкую папку под журналом — ту, без надписи, — и постоял над ней. Там лежал лист в восемь строк, его собственный, давний; восьмая строка лежала плотно, и места девятой под ней он сегодня не тронул. Он не стал ничего вписывать и закрыл папку.

Странное было соседство, и Волков его за собой заметил. Целую неделю он говорил человеку, чтобы тот не клал на бумагу того, что носит в себе, — а у самого под журналом лежал лист, на котором было ровно это, и его восьми строк он вслух не сказал никому. Разница была не в том, кто из них прав. Разница была в том, чья бумага и где ей лежать. Громов раздавал свою чужими руками по ротам. Волков свою держал под журналом, в папке без надписи, и она там лежала тихо.

До подписания мира оставалось дней восемь или девять. Волков знал это так твёрдо, как знал день недели, и сегодня — как день недели — это знание не входило в расчёт; оно просто стояло рядом, как самовар, и тихо грело. Он сел не за стол, а на прежнее место у входа. Огнев принёс кружку, поставил её на стол — не у ноги, на стол, — и не ушёл сразу: постоял, поглядел во двор, на молоток у западного края, и только потом тронул полог.

— Будем учить дальше, ваше благородие, — сказал он от выхода, и это не было вопросом.

— Будем, — сказал Волков.

На правом краю линии стучали молотки.

Звук шёл нечастый, мерный: команда Свиридова подновляла старые колья на правом краю, и Волков, идя вдоль проволоки по утреннему холодку, ловил удары не нарочно — так ловят чужой шаг, не считая его. Тонкие японские болты, обещанные через дивизионный склад ещё в середине июля, на батальон так и не пришли. Свиридов выждал срок, потом ещё две недели, потом ждать перестал и ставил колья на своём, кузнечном крепеже — грубее казённого, тяжелее, зато было чем работать. Бумага про болты так и ходила где-то между складом и штабом дивизии. Колья стояли.

Утро четверга, восемнадцатого августа, обещало быть сухим. Над низиной у ручья ещё держался туман в рост человека; за ним угадывались двуколки обозного двора. Свиридов, завидев командира, разогнул спину, тронул фуражку и доложил коротко: правый край к полудню подновят весь, после полудня команда перейдёт к слабым местам у ручья. Волков ответил, что после полудня будет видно, и пошёл дальше вдоль проволоки.

Линия с раннего утра жила обычным порядком. У второго ряда два стрелка перебирали ослабшую растяжку; дальше, у наблюдательной ямки, унтер с биноклем глядел на японскую сторону, где за версту с лишним тоже было тихо. Тихо было давно, недели три, и эту тишину в батальоне теперь слушали иначе, чем в июне. В июне за тишиной ждали работы — пристрелки, ночного поиска, чужого дела впотьмах. Теперь за ней ждали бумаги.

Волков шёл вдоль проволоки и читал батальон по мелочам, как читают знакомый почерк. Стрелки у растяжки работали споро, но в перерыв косились на обозный двор, откуда приходили слухи; унтер у ямки держал бинокль исправно, а опускал его чаще, чем месяц назад, — глядеть на пустую японскую сторону стало делом не службы, а скуки. Это и было то, о чём ему чуть погодя скажет Огнев: батальон уже знал, что войну кончают. Знал не из приказа — приказа ещё не было, — а тем чутьём, которым казарма узнаёт всё прежде штаба. И знание это надо было чем-то занять, пока не пришла бумага.

Калачёв нагнал его у третьего ряда. Шёл строевым шагом, фуражку держал прямо, и по тому, как он придерживал руку у борта шинели, Волков понял, что тот несёт бумагу — не доклад на словах, а именно бумагу, и не из ротных.

— Ваше благородие. Из штаба дивизии, с утренним нарядом. Выписка из приказа по армиям.

Он подал лист. Лист был один, отбит на машинке, внизу — дивизионная печать и короткая подпись. Волков прочёл его, стоя у проволоки, потом перечёл второй раз, медленнее.

Приказ говорил то, что в батальоне уже с неделю передавали вполголоса, только теперь оно было сказано казённой строкой. Переговоры в Северо-Американских Штатах, в городе Портсмуте, идут к завершению. Частям передовой линии надлежит держать полную боевую готовность. Поисков и охочих людей за линию своего охранения без особого распоряжения не высылать. До заключения мира военные действия считать продолжающимися, со всеми вытекающими по службе последствиями.

Последняя строка стояла там не для красоты. До подписания оставалось дней пять — это Волков знал не из приказа, а из того знания, какое к делу не подшивается. Но знать день, на который ляжет чужая подпись, и держать линию так, будто завтра бой, были две разные службы, и приказ требовал второй.

— Калачёв. Выписку объявить по ротам нынче же, на вечерней перекличке. Своих слов не прибавлять. Прочесть, как написано.