— Теперь вы знаете, он будет следить и будет слушать. Эрлик будет пытаться вас разлучить, посеять между вами яд недоверия и страха. Не поддавайтесь, ни за что на свете. Что бы вы ни увидели, что бы вы ни услышали, что бы он ни нашептывал вам, играя на ваших самых потаенных страхах, верьте не своим ушам и не своим глазам. А только тому, что говорит вам ваше сердце. И тому, что говорит вам сердце друг друга. Это единственное оружие, против которого у Эрлика нет абсолютно никакой защиты.

Временный лагерь под шаманским айылом, бывший поначалу лишь жалким сборищем шалашей, начал преображаться. Охотники из племени, сменяя друг друга, приносили еду. Алани, с помощью нескольких сердобольных женщин, организовала что-то вроде лечебницы, где ухаживала за больными и ранеными, а Саян, как это ни странно, стал душой и сердцем этого места. Его неуемная энергия, незатейливые шутки и искренняя забота о каждом, будь то ворчливый старик-степняк или ребенок женщины с востока, делали то, чего не могла сделать никакая магия — они разрушали стены.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, и что люди здесь действительно лишь жертвы, а не шпионы, Саян и Алани решили, что им пора возвращаться в айыл. Алтан и Кейта нуждались в их помощи.

— Ты как, справишься тут? — спросил Саян у Эрэла, который еще вчера был ярым противником всей этой затеи, а сейчас лишь криво усмехнулся.

— Куда денусь. Эти степняки, оказывается, не такие уж и бестолковые. Хасар научил меня ставить какие-то хитрые силки на мелкую дичь, которые я никогда не видел. А я научил его, что нельзя разводить костер прямо под сухими ветками. Так что, думаю, не пропадем.

Саян похлопал того по плечу, и они с Алани отправились обратно в шаманский айыл, оставив за спиной этот странный, но уже почти родной, смешанный улус. Эрэл, проводив их взглядом, вернулся к костру. Его враждебность по отношению к чужакам никуда не делась, но она сменилась сдержанным любопытством. Охотник сел на бревно и начал чистить свой нож, искоса наблюдая за жизнью лагеря. Его взгляд то и дело возвращался к одной и той же фигуре. Это была молодая девушка из восточного клана. Ее звали Земфира. Она была тихой, почти незаметной, с большими и темными, как два глубоких озера, глазами, в которых застыла вся скорбь ее уничтоженного народа. Она редко говорила, но каждое ее движение было наполнено достоинством.

Эрэл сам не понимал, почему она так его притягивала. Может, потому, что она была так непохожа на их, шаманских, бойких и громких, девушек. А может, потому, что в ее молчаливом горе он видел отражение своей собственной затаенной боли. Он заметил, что у девушки порвался ремешок на старых потрепанных сапогах. Не говоря ни слова, охотник встал, подошел к своим вещам, достал моток крепких оленьих сухожилий и острый нож.

— Давай сюда, — пробормотал Эрэл, подходя к ней, но не глядя в глаза.

Земфира вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— Что?

— Сапог, говорю, дай, — повторил он более мягко. — Расползется скоро. Упадешь еще.

Девушка, колеблясь, сняла свой залатанный сапог и протянула ему. Эрэл сел на землю прямо у ее ног и принялся за работу. Его сильные, привыкшие к грубой работе пальцы, на удивление ловко и умело вырезали новый, крепкий ремешок, продевали его в старые дыры, затягивали надежным, охотничьим узлом.

— Спасибо, — прошептала Земфира, когда он закончил.

— Да пустяки, — буркнул охотник, все так же не поднимая головы. Он уже собирался уйти, но Земфира его остановила.

— У тебя… — сказала она тихо, — шрам на руке?

Эрэл посмотрел на свою левую руку. Длинный, уродливый, уже побелевший шрам, который тянулся почти от самого запястья до локтя.

— А, это медведь, — коротко ответил он. — В прошлом году дело было. Думал, вообще руку оторвет, но духи леса оказались милостивы.

— У моего брата был такой же. Только на щеке.

Эрэл поднял на Земфиру глаза.

— Был?

Восточница кивнула, ее темные глаза на мгновение затуманились.

— Его убили… тогда. Когда хан Хулан сжег наш улус. Брат пытался защитить меня.

Земфира говорила об этом спокойно, без слез. С той глухой и застарелой болью, которая уже стала частью ее самой. И Эрэл, суровый и немногословный лесной охотник, впервые в жизни не знал, что ответить. Все его враждебное отношение к чужакам, его убежденность в том, что «они другие», все это рассыпалось в прах перед лицом общей на всех беды. Юноша просто сидел на земле у ног Земфиры и молчал, но в этом молчании, в этом невысказанном горе, было больше понимания и близости, чем в тысячах слов.

— Он был старше? — наконец нарушил тишину Эрэл, сам не зная, почему задал такой вопрос. Ему просто захотелось, чтобы Земфира продолжала говорить. Чтобы эта хрупкая ниточка разговора не оборвалась. Восточница слабо улыбнулась.

— На два года. Всегда говорил, что он мой защитник, мой личный сокол. Он научил меня ездить на коне, научил стрелять из лука. Говорил, что девушка из племени Стремительного Джейрана должна уметь постоять за себя, а не ждать, пока ее спасет какой-нибудь заезжий богатырь.

Земфира посмотрела на свои тонкие изящные руки.

— Я была лучшей лучницей среди девушек в нашем племени. А брат смеялся и говорил, что все равно стреляет лучше. Мы все время спорили, кто из нас попадет в летящую птицу.

— И кто побеждал?

— Никто, — девушка вздохнула. — Мы ни разу не выстрелили в них. Мне было жалко птиц. Мы просто… целились, а потом опускали луки и смеялись.

Эрэл слушал ее, и перед его глазами вставала картина: залитая солнцем степь, двое смеющихся подростков с луками в руках… Картина из потерянного, невозможного мира.

— Он был бы хорошим воином, — сказал охотник, пожимая плечами.

— Он и был, самым лучшим. Поэтому и погиб первым. А ты… всегда был охотником?

Вопрос застал Эрэла врасплох.

— А кем же еще мне быть? — юноша пожал плечами. — В лесу либо ты охотник, либо ты добыча. Мой отец был охотником, мой дед, прадед… У нас это в крови.

— И тебе это нравится?

— Нравится? — Эрэл задумался. Он никогда не думал о своем ремесле в таких категориях. Это была просто жизнь, работа, долг. — Я не знаю, просто хорошо это умею. Читать следы, подкрадываться так, что даже сова не услышит. Умею ждать часами, даже не двигаясь.

— Ого. Я бы так не смогла, — призналась Земфира. — Я вот люблю движение. Ветер, просторы… Когда я долгое время сижу на одном месте, мне кажется, что я умираю.

— А мне вот наоборот, когда я выхожу из леса в открытое поле, становится не по себе. Слишком много неба, слишком пусто кажется. Ощущение, что ты у всех на виду, и негде спрятаться.

С каждым словом, с каждым признанием, они, сами того не ведая, открывали друг для друга свои миры. Эрэл рассказывал Земфире о тайнах леса: как по полету бабочки определить, где находится вода, как по запаху хвои узнать о приближении дождя, как отличить рев медведя-хозяина от рева шатуна. А девушка рассказывала охотнику о жизни в степи, о том, как трава может быть и домом, и едой, и лекарством, о том, как важно знать повадки ветра, чтобы не заблудиться в бесконечной равнине, и о том, как по цвету заката можно предсказать погоду на завтрашний день. Они были такими разными — сын тенистого замкнутого леса и дочь бескрайней свободной степи, но чем больше они говорили, тем больше понимали, что, по сути, они одинаковые. Оба любили свой дом, оба уважали природу, хоть и каждый по-своему. И оба были бесконечно, до боли одиноки в этом новом, расколотом мире.

Спустя время, одна из женщин, которая сидела на бревне около шалаша и баюкала своего ребенка, подозвала Земфиру. Девушка вежливо поклонилась Эрэлу и оставила его наедине со своими мыслями. Охотник снова взял в руки свой нож, чтобы продолжить чистку, но теперь это движение было уже не от скуки или враждебности. Просто его руки должны были быть чем-то заняты, пока его сердце пыталось осознать это странное, но теплое чувство, что зарождалось в его душе. Юноша сидел, делая вид, что полностью поглощен чисткой своего батаса, а сам искоса наблюдал за Земфирой, за тем, как она помогает другим женщинам, и впервые за долгое время на его суровом лице играла почти незаметная, но искренняя улыбка.