Он вложил лист обратно, закрыл папку, положил под журнал.

Огнев у входа держал шинель, как держал её и вчера, и третьего дня, и в любой другой день этого месяца. Он не задавал ничего: не своё дело — задавать.

— Тихон Савельич.

— Я, ваше благородие.

— Пакет привезли. Распоряжение получено. Завтра — обычный распорядок. С утра — Ржевский.

— Будет, ваше благородие.

— И ещё. Когда завтра придёт посыльный — а он придёт, не сегодня, так на этой неделе, — встречайте его через поручика. Без моего непосредственного участия. Я буду на учебной полосе или на батарее.

— На учебной полосе или на батарее. Слушаюсь.

— И ещё.

Огнев поднял глаза.

— Капитан получил приказ, — сказал Волков тихо, не Огневу — никому, в стену палатки, как Огнев умел. — Капитан остаётся.

Огнев расправил один ус.

— Ну, с утра, — сказал он, — и поработаем-с.

Он повесил шинель Волкова на крюк рядом со своей и вышел.

У штабной палатки в Янтае горел фонарь. На западной дороге было тихо. На учебной полосе — тоже тихо. Лагерь готовился спать.

Волков погасил лампу.

В темноте, под левой ключицей, третья нота — ровная, тёплая, без боли — всё ещё держалась. Он лёг на раскладную койку в шинели, как ложился обычно, и слушал её, не пытаясь успокоить. Это была нота не вечера. Это была нота поля. Поле начнётся восемнадцатого. Ещё было восемь дней.

В понедельник одиннадцатого апреля светало в шестом часу.

Волков стоял у штабной палатки и слушал, как лагерь просыпается. На коновязи кричали тамбовским говорком на лошадь — на третий номер, который не желал брать овса. На плацу старший унтер Зябликов выводил первую роту по три. Дым кухонь стоял низко, прижатый восточным ветром.

Кружка в его руке была горячая, но не обжигающая. Огнев довёл кипяток до полезной меры — это он умел; и принёс кружку молча, поставив у ноги.

— Тихон Савельич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Аскинадзе?

— Идёт. От второго ряда.

Шинель Огнева висела на крюке у входа, рядом с шинелью командира. До семнадцатого числа, когда бумага Якубовича говорила «без изменений», оставалось шесть дней.

Аскинадзе появился без минуты шесть. Доложился из проёма, не входя.

— Ночь без замечаний, ваше благородие. Один наш разъезд на Дашичао, отдал честь. Постороннего не было.

— Кравченко в строю?

— С шести часов. Кочнев тоже.

Волков отметил это про себя. Кочнев тоже — это значило, что фельдфебель четвёртой роты не дал старшему унтеру выйти к строю одному.

— Я сегодня в четвёртую — после Калачёва. Без свиты.

— Слушаюсь.

— На полосе сегодня?

— После полудня. Свиридов — четвёртый заход по ту сторону кола. К пятнице будет готово.

Калачёв пришёл в шесть с минутой и журнал положил на угол стола без стука обложки о доску. Журнал — самый чистый, какой Волкову случалось держать в руках за пятнадцать лет.

— По строю — без замечаний, ваше благородие.

— Гладких?

— Гладких на полосу сегодня не идёт. По распоряжению фельдшера — в палатке.

— Минаев?

— Со вчерашнего полудня в строю, жар спал.

— Сапоги?

— Двенадцать пар по списку. Замены — в работе. По расширенному — восемнадцать.

Волков расписался за десятое короткой «В.» и закрыл книгу.

— Пройди со мной к четвёртой.

Четвёртая рота стояла в три шеренги. Кочнев и Кравченко — впереди, на полшага друг от друга. Слева, дальше — поручик Виттенберг, командир четвёртой; имя Волков успел зафиксировать в третий раз за две недели и сегодня хотел закрепить на лице. Аккуратное, выбритое, без нот.

Кравченко увидел Волкова первым, но виду не подал. Колодка с двумя крестами на правой стороне груди. Складка у правой брови чуть резче, чем третьего числа в палатке.

Волков прошёл вдоль шеренг. Смотрел на руки и сапоги. У одного из бойцов второго отделения третьей шеренги — высокий, нескладный, с не успевшим залечиться синяком под левым глазом — стояла так, как стоят молодые, когда боятся сделать неправильно.

— Фамилия.

— Прохоров, ваше благородие.

— Откуда.

— Тверской губернии, Бежецкого уезда.

— Когда прибыл.

— Двадцать второго марта.

Синяк был не свежий — суточный, тёмно-сине-зелёный.

— Стой ровно.

Волков прошёл дальше и встал перед строем.

— Поручик. По строю четвёртой роты доклад.

— Семьдесят два нижних чина в строю, ваше благородие. Один на перевязочном — Минаев, в строй с третьего дня. Один в палатке — Гладких. С сегодняшнего числа фельдфебель Кочнев, старший унтер-офицер Кравченко — по штату.

— Принимаю. Фельдфебель.

— Слушаю, ваше благородие.

— На неделе у тебя три новых имени. Кравченко — артурский, ему я к тебе не приставлен и не приставлю. Минаев и Прохоров — пополнение конца зимы. По Минаеву спрашивай у Курапова. По Прохорову — у меня будет к тебе разговор отдельно. К концу дня. Не сейчас.

— Слушаюсь.

Кочнев был тяжёлый — не толстый, не вялый, тяжёлый как чугунная заготовка, у которой будущая форма ещё не выправлена молотом. Лицо серое, без улыбки, без хмурости. Глаза светлые, не злые. На такого можно положиться, но не сразу. Понадобится ещё неделя.

— Старший унтер.

— Слушаю, — отозвался Кравченко.

— Сегодня после обеда возьмёшь третье отделение на полосу. Свиридов покажет четвёртый заход — посмотришь глазами третьей шеренги.

— Слушаюсь.

— Поручик Виттенберг. Доклад о ходе учебного режима по роте — мне в палатку завтра в десять. Бумагой.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Волков пошёл обратно. Калачёв держал дистанцию.

— Калачёв. Кочнев — уживётся?

— Он не вредный, ваше благородие. Он медленный. Но честный.

— А Кравченко?

— А Кравченко знает, как стоять, чтобы Кочнев его не невзлюбил.

— Хорошо.

— Только одно, ваше благородие. У Прохорова — синяк не от стены.

— А от чего?

— Вчера ночью на полосе. Свиридов пускал третий заход в темноте. Прохоров не дошёл до второго ряда. Стал. Потом упал. Старший унтер-офицер Бортов снял с него ножны и приложил рукоятью.

Волков знал Бортова. Артурский, с первой батареи Бочарова. В декабре четвёртого года вытаскивал пятерых раненых из-под обстрела на третьем форте. Бочаров был его командиром.

— Кочнев в это время где был?

— Спал.

— Аскинадзе знает?

— Узнал утром. От меня.

— Отчего ты мне на докладе не сказал?

Калачёв стоял, смотрел в землю.

— Я думал, что вы у строя сами увидите. И мне с этого начинать день вашего разговора с Кочневым не нужно. Кочнев бы за это не поднял Бортова. А поднял бы Прохорова — за то, что упал. Это мне в роте уважения к фельдфебелю прибавить бы, а Прохорову — четыре наряда вне очереди и ещё один синяк.

— Поэтому ты сначала пустил меня по строю, потом — сказал.

— Так точно, ваше благородие.

— Хорошо. Пойдём.

К полудню пришёл Курапов.

— По санитарной — Гладких. Минаев — в строю. Двое новых: один из четвёртой, ушиб лица, в строй сегодня; один из второй, потёртость стопы, в строй завтра.

— Из четвёртой — Прохоров?

— Прохоров.

— Ты его смотрел?

— Смотрел. Зрачок реагирует. Слух в порядке. Жалоб нет.

Волков подписал лист.

— По расширенному списку — что от подъесаула?

— Подъесаул Соломатин был утром. Привёз ответ от старшей сестры милосердия санитарного поезда — Натальи Дмитриевны лично, ваше благородие.

Курапов положил перед ним тонкий сложенный листок. Бумага казённая.

По расширенному списку получено десятого числа. Замена сапог второй поставки на восемнадцать пар выправлена через интендантскую станцию третьей армии в работу. Ожидаемое поступление в Янтай — пятнадцатого числа поездом снабжения шестнадцать тридцать. Если будут новые имена в третьей роте — дайте знать через подъесаула.