Про допросы пленников Сергей ещё не слышал, занят был. И если с норманнами всё предполагалось именно так, то совпадение его собственных выводов насчёт кочевников с тем, что говорили пленные, совсем его не обрадовало. Хуже того — оно подтверждало самые мрачные догадки.

Зарождающаяся орда это совсем плохо. Так плохо, что и хуже быть не может. Они и так сильны, а если допустить хотя бы на минуту, что им в руки попадёт рецепт пороха, запустится совсем неостановимый процесс. Степные кузнецы, и без того лучшие в мире по части металла, начнут ковать пушки. Конечно не сразу, но лет через пять-десять у каждого тумена будет своя осадная батарея, и тогда степь, веками выбрасывавшая на запад волну за волной, выплеснет такое цунами, которое смоет всё.

И тогда Сергею пришла в голову идея. Он поднялся, не зная, куда деть обожжённые руки. Те были перемотаны бинтами, пальцы торчали, как белые сардельки, и каждое движение отдавалось болью.

— Знаете такой принцип тушения огня, когда огонь тушится огнём?

Кто-то кивнул, кто-то пожал плечами. Колян нахмурился, не понимая, к чему это. Генерал молча ждал.

— Если мы будем знать наверняка, что секрет ушёл, — продолжил Сергей, — самым разумным будет отдать его князьям. Причём не просто отдать, а научить полному циклу, от добычи ингредиентов до литья пушек и всего остального.

В комнате стало тихо. Предложение впечатлило.

— Мы так в принципе и рассчитывали, когда набирали молодёжь на учёбу, — Сергей обвёл всех взглядом. — Просто не думали, что всё произойдёт настолько быстро. Но если секрет уйдёт — мы должны успеть первыми. Пусть князья получат порох, пусть льют пушки, строят заводы. К тому моменту, когда Бугатыр или василевс наладят производство, у наших союзников уже будут свои орудия. И тогда, даже если война придёт, это будет война на равных, а не бойня.

Генерал поднялся, достал трубку, принялся набивать её табаком. Все молчали, переваривая услышанное. Сергей так и стоял, выставив перед собой перемотанные руки, и ждал.

— Дельно, — сказал наконец Максимов, раскуривая трубку. — Стоит обдумать. Вот только как узнать, что секрет ушёл? Мы же не можем знать наверняка. Да и у кого узнавать?

Он прикурил, выпустил струю дыма. Все молчали. Тогда поднялась Анна.

— Я думаю, спрашивать надо с организатора. С самого василевса. Если кто и приказал выкрасть наших людей, то только он. И если кто и знает, попали ли они к нему, — тоже он.

Генерал усмехнулся криво:

— Но как? Грамоту ему послать? Мол, уважаемый василевс, сообщите, пожалуйста, украли вы у нас секрет пороха или нет?

Бородин поднялся так резко, что уронил стул.

— Зачем грамоту? Флот. Зайти в бухту, выдвинуть ультиматум — и если ответа не будет, начать палить без разбора. Что там у них? Кораблей без счета? Так то плюс, куда ни пальни, попадешь. Город опять же, ядрами — милое дело!

Генерал снова усмехнулся, но теперь уже горько.

— Флот? О чём ты? У нас осталась половина кораблей. Пушки, что были на сгоревших судах, утонули. Пороха — на один хороший бой. Кого мы туда пошлём? На чём?

— То, что сгорело, уже не вернуть, — резко ответил Бородин. — Но у нас кроме флагмана, есть два почти готовых таких же галеаса. Ещё неделя — и можно выводить на ходовые испытания. Этой троицы хватит чтобы разнести половину ромейского порта.

Генерал поднял бровь, но перебивать не стал. Он видел на что способен даже один такой корабль.

— Пороха, да, его мало. Но пока доделываем корабли, подкопим, ускоримся как-то. С пушками тоже разберемся, что-то из воды поднимем, что-то снимем с поврежденных кораблей, что-то выплавим. Так ведь, товарищ главный металлург? — Бородин обратился к Магомеду.

— Выплавим, конечно выплавим, — согласился Магомед. — Заодно можно и «единорога» нового испытать.

Сергей знал, о чём речь. В кузне не так давно отлили новое орудие — универсальную гаубицу, которую за характерную форму казённой части, еще предки окрестили «единорогом». Калибр — сто семьдесят миллиметров. Ствол — заметно короче пушечного, около трёх метров. Казённая часть имела коническую зарядную камору — хитрое решение, позволявшее лучше запирать пороховые газы и метать снаряд максимально далеко.

«Единорог» мог стрелять всем. Ядрами — по настильной, как обычная пушка. Бомбами — по навесной, как мортира. Картечью — в упор, если враг подойдёт слишком близко. Это делало его универсальным орудием, способным и взламывать береговые укрепления, и разрушать портовые стены, и поджигать склады. Дальность — до полутора километров бомбой, точность, правда, на такой дистанции не очень, но в данном случае оно и не требовалось.

Пушка эта существовала пока в единственном экземпляре. Испытаний не проводили, не успели. Но теперь, когда каждый ствол на счету, а впереди маячил поход на Константинополь, такое орудие очень бы пригодилось.

Генерал повернулся к окну, разглядывая стоящие на стапелях галеасы. Минуту он стоял молча, курил трубку, дымя в открытое окно. Потом повернулся и неожиданно выдал:

— Жаль, огороды нам все затоптали…

Тема про огороды показалась Сергею не к месту, но огороды действительно было жаль. Утоптанная копытами, выжженная огнем земля, на которой ещё несколько дней назад зеленели грядки. Да, что-то ещё успеют посадить по новой, юг всё-таки, но того урожая, на который рассчитывали, уже не будет.

Он встал и тоже подошёл к окну. Нашёл взглядом стапеля с кораблями, — радуясь, что они не сгорели. Два галеаса стояли нетронутыми, их остовы темнели на фоне серого неба, и вокруг них, как муравьи, копошились рабочие. Потом перевёл взгляд на пепелище, в которое превратился посад, и вздохнул. Рядом, прямо у воды, складывали очередные погребальные костры. Глядя на эти ровные «домики» из бревен и уложенные на них тела, Сергей думал что как бы не был жесток этот мир, отношение к героям оставалось неизменным. Ими восхищались. Их ставили в пример. Им подражали. И живым, и мертвым. Такая традиция.

Две недели пролетели как один день. Вроде бы ещё вчера Сергей смотрел, как горят погребальные костры, а сегодня уже стоял на корме галеаса, глядя на удаляющийся берег. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, медный купол церкви, суета перед отплытием — всё это оставалось позади.

Идея «спросить» василевса переросла в нечто большее. Эти две недели девятиэтажники спрессовали до предела: днём и ночью кипела работа в кузне, на стапелях, в пороховых ямах. Запасы пороха подняли до половины прежнего, утонувшие пушки достали, отлили новые. Галеасы достроили, оснастили, вооружили. И теперь эскадра из шести кораблей уходила на юг.

Три галеаса, лёгкий разведчик, построенный первым, и два драккара. На сто процентов боеготовые, и на двести мотивированные.

Нет, они не рассчитывали победить империю, равной которой не было в этом мире. И генерал, и остальные вполне осознавали: это невозможно. Но щёлкнуть по носу, показать, что игры кончились, считали необходимым. Ударить по Царьграду так, чтобы василевс понял: не стоит играть с огнем.

Да и свадьба никуда не делась. Володя поправился, окреп, Зоя ждала, договорённость имелась.

Отвлекшись от берега, Сергей перевел взгляд на идущие следом корабли. Первыми три галеаса, за ними шлюп-разведчик, замыкали строй два драккара. Всего шесть вымпелов. Он знал каждый до последней доски.

Флагманскому галеасу, на котором он сейчас стоял, дали имя «Варяг». Тот, легендарный, кончил конечно не очень, но суеверным Сергей не был, и имя ему нравилось.

Сорок пять метров от носа до кормы, восемь в ширину, водоизмещение — триста двадцать тонн. Три мачты с прямыми парусами на фоке и гроте, косой на бизани, плюс бушприт с кливерами. При попутном ветре давал до одиннадцати узлов. Трюм вмещал запас провизии на месяц, пороховой погреб, отделение для отдыха экипажа, и четыре микрокаюты для офицеров.

Вооружение — двадцать четыре орудия. Двенадцать девятифунтовых бронзовых на нижней палубе, по шесть на борт. Шесть шестифунтовых на верхней палубе — по три на борт. Две погонных на носу и три ретирадных на корме. Плюс восемь фальконетов на вертлюгах вдоль бортов — бить картечью абордажные команды. Кроме погонных, на носу, на усиленном станке, стоял «единорог» — универсальная гаубица калибра сто семьдесят миллиметров. Самое мощное оружие эскадры. Экипаж — сто шестьдесят человек, включая абордажную команду из полусотни «волков» Бабки.