— Сомкнись! Копья к бою! — гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

— Пора! — заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе — длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно-синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы — широкие, как у всех степняков, — туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр — шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым — шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно — меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел — дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком — молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что-то орал — то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага — сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших — тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй — на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.

Но не все они умирали молча. Один, уже раненый, с перебитой ключицей, пытался ползти, зажимая рану свободной рукой. Он поднял на Сергея чёрные, полные ненависти глаза и прохрипел что-то на своём языке, скорее всего проклятие. Сергей, проезжая мимо, опустил меч и коротко, без замаха, добил. Проклятие оборвалось.

Дружина Бабки работала методично, как на забое скота. Они не входили в азарт, не орали, не тратили силы на лишние движения. Короткий укол копьём — и следующий. Кондрат Бабка, в своём волчьем шлеме, спокойно прошел вдоль строя, добивая раненых, и на его лице не было ни злости, ни радости. Только удовлетворение хорошо сделанной работой.

Степняки, зажатые между каре и контратакой, ломались. Сначала побежали одиночки, потом группы, потом вся масса, ещё минуту назад грозная, превратилась в беспорядочное стадо, рванувшее обратно в степь. Их не преследовали — сил уже не было.

Через несколько минут всё было кончено.

Поле перед укреплениями было усеяно телами. Сотни тел. Где-то в степи ещё догорала трава, и чёрный дым поднимался к небу. Кто-то стонал, кто-то пытался ползти, но большинство лежали неподвижно. Ветер шевелил гривы убитых коней, и пахло палёной шерстью и железом. Сергей, тяжело дыша, вытер меч о гриву Лены и оглядел поле. Витязи были живы. Каре стояло. Флаг плескался на крыше. И это было всё, что сейчас имело значение.

Вечером, когда «разгреблись» немного, генерал собрал совещание. Народу было мало — только основные «игроки».

Сергей сидел у стены, на шатком табурете, и чувствовал, как гудят ноги.

Генерал стоял у карты, но не смотрел на неё. Он выглядел уставшим, хотя держался прямо.

— Итак, все мы понимаем, что эта победа стала возможна лишь из-за дремучести кочевников и пугливости их лошадей, — произнёс он хмуро, обводя собравшихся взглядом.

Никто не спорил. Все понимали, что он прав. Не будь степняки так суеверны, не шарахайся их кони от грохота, всё могло сложиться иначе. Прорвись ударный отряд на минуту раньше, и каре смяли бы, а потом ударили бы с фланга, туда, где частокол прикрывал только один ряд дружинников. Повезло.

— Но в то же время, — продолжил генерал, — наша подготовка оказалась достаточной для отражения столь масштабного натиска. Полковник Петров, прошу вас.

Петров поднялся, зажав в руке сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный карандашом. Прокашлялся, развернул листок.

— Наши потери. Убитыми — четырнадцать человек. — Он провёл пальцем по строчкам. — Ранеными — тридцать два человека. Многие тяжело. Ирина Аркадьевна говорит, пятеро могут не дожить до утра.

Он перевернул лист.

— По боеприпасам. На отражение атаки потрачены все бомбы для камнемётов. Семьдесят процентов запасов пороха. Половина горючей смеси. Зажигалок осталось меньше десятка, если завтра ударят снова, встретить нам будет нечем.

— Понял, — коротко кивнул генерал. — Трофеи?

— Трофеев много, но, кроме холодного оружия и доспехов, ничего ценного нет. Лошадей захватили десятка три. Пленных взяли двадцать человек.

— Почему так мало? — Максимов нахмурился. — Раненых же должно быть больше?

Вместо Петрова ответил Дронов. Он сидел у печки, опустив голову, и говорил, не поднимая глаз.

— Много их было, товарищ генерал. Но раны сами знаете какие — от картечи, от ядер, от взрывов. С такими не живут. Да и, пока то да сё, дружинники Бабки всех почти перерезали.

Генерал молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул — скорее себе, чем остальным.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь думаем, как быть дальше.

Чего-то нового в планировании не было. Вооружение, порох, люди. Больше, больше и больше. Селитряные ямы, пушки из труб, бомбы. Для Сергея это было привычно — он слушал вполуха, пропуская мимо ушей цифры и расчёты. Голова гудела, перед глазами всё ещё стояли лица — те, кого он убил сегодня. Те, кого потеряли они.

Совещание закончилось быстро. Генерал отпустил всех, и офицеры потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Сергей поднялся с табурета и вышел в коридор, вспоминая некоторые моменты после боя.

Первым был Бабка. Он подошел к Сергею в окружении нескольких ближников, выпрямился и вдруг с размаху ударил себя кулаком в грудь.

— Воевода, — произнёс он низким, рокочущим голосом, и в этом голосе не было привычной сдержанности. Глаза его горели. — Я видел много битв. Я видел, как умирают воины. Но то, что сделал ты сегодня…

Он запнулся, подыскивая слова, и снова ударил себя в грудь.

— Ты вышел один против целого войска. Ты стоял перед ними, как скала. Ты не дрогнул. Ты принял бой с их лучшим воином и убил его. Я видел это своими глазами. Мои люди видели.

Ближники за его спиной закивали, загудели одобрительно.

— Я служил многим, воевода. Я проливал кровь за серебро. Но сегодня я понял: ты — не просто воин. Ты — тот, за кем я пойду не ради платы. Тот, кому я верю. — Он снова ударил себя в грудь, теперь уже медленно, с расстановкой. — Клянусь тебе, воевода: я и мои люди будем стоять за тебя до конца. До последней капли крови. И пусть боги будут свидетелями.

Он протянул раскрытую ладонь — грубую, в шрамах, — и Сергей, помедлив мгновение, сжал её. Рукопожатие вышло крепким, без лишних слов. Ближники одобрительно загудели, и каждый встретил взгляд Сергея, принимая его как своего.

Сергей, всё ещё сжимая ладонь Бабки, выдохнул и ответил негромко, но так, чтобы слышали все: