Вдруг она мне привиделась?

Вдруг она сбежала из столицы, увидев меня?

Вдруг она… Ай, впрочем, всё это неважно. Однако вернуться в академию мне не позволяет упрямство. Так и стою, уныло глядя по сторонам.

Можно было, конечно, взять с собой Апчихваха. С ним я бы уж точно не заскучала. Вот только песик у меня приметный. И мама его видела. Потому приходится оставлять его скучать в комнате.

Да и в деле он никак мне не поможет. Его собачьему нюху решительно не за что зацепиться.

— Хоба-на! — раздалось внезапно.

Передо мной возник мужик в потертом пальто и дырявой шляпе. Расставив полы одежды в стороны, он с гордостью являл мне…

— Что это?

— Достоинство!

— Да неужели? — хмыкнула я. — Тебе бы к врачу. А то будешь… как я. Хотя знаешь, сдается мне, это уже последняя фаза. Тебя уже не спасти.

— В смысле? — забеспокоился псих.

— Ну, — я отлепилась от столба и сочувственно потрепала его по плечу, — я ведь тоже раньше был с достоинством. А теперь вот: прелестница. Но ты не серчай, плюсы есть! Крепись, дружище, крепись.

Оставив мужика в глубокой безрадостной задумчивости, я оставила свой закуток и пошла бродить вокруг рынка.

Разглядывала всякие побрякушки, отмахивалась от продавца шкур, обзавелась корзиночкой с ягодами, но так и не повстречала знакомого лица.

Вдруг взгляд мой привлекла женщина, вышедшая из задней дверцы магазинчика. Она спешно пробежала по улице и юркнула за угол.

Я пошла за ней.

Там, за поворотом, был обнаружен дворик. Женщина остановилась у двух столбов с натянутой веревкой и принялась развешивать белье.

Наконец капюшон съехал с её головы, явив копну густых волос, небрежно стянутых на затылке, и усталое, но всё ещё красивое лицо.

— Мама, — выдохнула я.

Женщина дрогнула, повернула голову и слабо улыбнулась.

— Здравствуй… дочь.

Недолго думая, я дёрнула на себя покосившуюся калитку, перешагнула за ограждения и… замерла, не зная, как вести себя дальше.

Что вообще делают в таких ситуациях?

Версий, в целом, много.

Например, бросится на шею со словами: «Привет, мамуля! Как здорово встретить тебя спустя столько лет. Выглядишь отлично! Не поделишься молодильными яблочками?»

Можно ещё налететь с претензиями и обвинениями во всех смертных грехах.

Или показать язык и броситься наутек, и поглядеть, догонит ли? И не нужно меня осуждать. Ей убегать можно, а я что — лысая?

Из всего изобилия вариантов я выбрала энергосберегающий: стояла на месте и таращилась на матушку.

Та тоже пребывала в замешательстве. Она застыла, так и не донеся мокрую рубашку до верёвки.

— Если сбежишь от меня в третий раз, я вовек тебя не прощу, — наконец проговорила я, делая небольшой шаг навстречу.

Женщина обвела ограждённый дворик выразительным взглядом и весело усмехнулась:

— Некуда, милая.

Бросив бельё в корзину, она приблизилась ко мне и порывисто обняла, сильно-сильно прижав к груди.

Я вновь застыла, но на этот раз не из-за смятения, а от нежности, переполнившей моё сердце. Это было так странно — обниматься с матерью.

И пусть много лет назад она меня оставила.

Всё равно, что я видела её только на портретах.

Плевать, что мы никогда не были близки.

Впервые мне показалось, что я в этом мире не одна. У меня есть тыл. Дом, в котором можно спрятаться и переждать всякую бурю.

У меня есть мама.

Радость была столь велика, что я даже заплакать от счастья не смогла. Просто глупо улыбалась, прижимаясь к ней.

— Пегги, вот негодница! Сказала ж ведь, я сама бельё повешу! Неча пальцы тебе морозить… Батюшки… — ко дворику приблизилась пухлощёкая тётенька. Вся такая круглая и большая, в чепце, в фартуке поверх пёстрого платья. — Не врут ли мне мои глаза, Пегги? Неужто сестрица твоя?

— Дочь, — припечатала мама, беря меня за руку. — Красавица, правда?

— Чаровница! — согласилась тётка. — А ну-ка марш в дом! У меня как раз пирог поспел. Ох, чую, без пирога не разберёмся!

Родительница тепло улыбнулась женщине и потянула меня в сторону двухэтажной постройки, на первом этаже которой базировалась кожевенная лавка.

Мы вошли через чёрный ход, узкий и низкий — я чуть не получила шишку на память, но незнакомая тётёчка, трещавшая без умолку, вовремя дёрнула меня вниз. Миновав тёмный коридор, прошли в кухню, пропитавшуюся ароматами упомянутого ранее пирога.

Меня буквально внесли за стол, протолкнув по скамье. В то же мгновение под носом вознакла глиняная миска, в которую плеснули молоком.

Мама плавно, истинно по-царски опустилась напротив, с нежностью глядя на меня.

Хозяйка же достала из печи румяный пирог, шлёпнула его на деревянную доску и покромсала на куски большим ножом. После бухнулась сбоку от меня и принялась раскладывать ломти по тарелкам.

Невольно я провела параллель между нею и мамой. Разница была чудовищной. Несмотря на отлучение от высшего света, мама почти не растеряла ни лоска, ни утончённости. Каждое её движение и взгляд были преисполнены изяществом.

— Так-так! Давай же знакомиться. Я — Бетси! Можешь звать меня тёткой Бетси. Только не смей звать бабушкой Бетси, иначе я шлёпну тебя скалкой! А как твоё имя, милашка?

— Ева. Евангелина. А вообще зовите как нравится, скалки у меня нету.

— Ха-ха, какая языкастая! Пегги, ты не говорила, что у тебя есть дочь! Где ж ты её так долго прятала?

— Это она от меня пряталась. Но я всё равно оказалась шустрее, — проговорила я, глядя матери в глаза.

— А ты ж где всё это время была? — продолжала допытываться тётенька.

— Давайте поедим в тишине? — начала мама, пытаясь скрыть неловкость.

— Там, где не было мамы, — сказала резко. Право слово, я не хотела затевать ссору. Само вырвалось. Мне стало обидно оттого, что мать не хочет развивать эту тему.

— В приюте, что ль? — хихикнула женщина. Однако, оглядев наши помрачневшие физиономии, ей резко перехотелось веселиться.

— Я никогда от тебя не пряталась, Ева.

— Да ну?

— Именно.

— Ладно, — я пожала плечами. — Не пряталась. Просто сбежала, бросив на попечение незнакомцев.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

— Ещё бы! Ведь ты отказалась от меня, не дав и шанса узнать!

Дёрнувшись, мама ударила ладонями по столу и резко поднялась.

— Я никогда, слышишь? Никогда от тебя не отказывалась, Евангелина! Никогда, — прорычала она, хищно блеснув глазами. — Не было и дня, чтобы я не думала о своей малышке, которую у меня отобрали.

— Ото… отобрали?..

— Н-да, пирогом не обойдёмся! — заключила Бетси. — Тут нужна бутылка!

С этими словами она поднялась и бросилась в погреб, оставив нас наедине.

— Что значит — отобрали? — спросила я осипшим голосом.

— То и значит, — хмыкнула мама чуть спокойнее. — Не знаю, что тебе наговорили про меня, но поверь — всё, абсолютно всё было ложью. Ты думаешь, что я тебя бросила? — Я заторможено кивнула. — Не бросала. Никогда даже не думала об этом. Я бы ни за что не отказалась от своей малышки.

— Тогда почему я всю жизнь была одна?

Мама подалась вперёд и поинтересовалась вкрадчиво:

— А сама как думаешь?

По коже пробежал холодок. Догадка, лежавшая всё это время на поверхности, молотом спикировала прямо мне на голову.

— Отец…

— В яблочко, — выдохнула она. — Он отнял тебя у меня и увез в деревню на окраине столицы. Я умоляла отправить меня следом, но он был непреклонен.

— Но почему⁈

— Всем известно, что первый ребёнок почти всегда будет гораздо одарённее следующих. Его Светлость Вердье, — тут мама едко усмехнулась, — не был до конца уверен в том, что ты ему не дочь. Он допускал мысль, что все доводы его новой жены — Беатрисы Грейлис, ложь, и не хотел лишиться сильной наследницы. Но ещё больше он не хотел, чтобы её воспитывала жена-предательница. Сильнее всего на свете его волновало общественное мнение. Что бы о нём подумали люди, узнай, что его дочь воспитывает изменщица?