Грым тогда не стал расспрашивать. Он просто обнял холодный, исцарапанный корпус и разревелся — впервые за много лет. Отец стоял в дверях, молчал, потом подошёл, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Железяка, а туда же, — проворчал Кор-Дум, но в голосе его слышалась гордость. — Нашёл дорогу назад. Умная.

«Друг, — повторил Писк. — Всегда...».

Он усмехнулся, вспоминая, о том, когда Лексу Архитектор рассказал о свойствах металла Сферы забвения, Грым вдруг понял. Побежал к себе, перерыл все ящики, нашёл тот осколок, завернутый в тряпицу. Не выбросил — привычка механика: никогда не выкидывать непонятные детали.

Они с Писком тогда провели три ночи в кузнице. Дроид сканировал осколок, вычислял точку плавления (оказалась — адской, выше, чем у вольфрама), а Грым колдовал с маленьким тиглем, который Архитектор Нулевой назвал «резонансной печью».

Расплавить получилось не с первого раза. Металл не хотел поддаваться — сопротивлялся, будто живой. Но Грым упрямый или упертый с какой стороны посмотреть. На третью ночь осколок потёк, превратился в крошечную, размером с горошину, каплю серебристо-синего цвета.

— Давай форму, — прошептал Грым тогда.

Писк подал ему миниатюрную литейную форму — Грым сам выточил её из графита за день до этого. Капля легла в углубление, застыла.

Пуля.

Обычная, на первый взгляд, пуля для револьвера Лекса. Но Грым знал, что это не так. Металл внутри мерцал — тем самым тлеющим, угольным светом, который Грым видел в осколке.

На следующий день он отдал пулю Лексу.

— Это тебе, — сказал тогда Грым, не глядя в глаза. — Сделал из того, что нашёл в Гнезде.

Лекс взял пулю, повертел, еще раз рассмотрел продолговатый цилиндрик. Потрепал Грыма за плечо.

— Молодец, ты уверен, что это именно то железо?

— А хрен его знает, — честно ответил Грым. — Но лучше, чем ничего.

Лекс тогда спрятал пулю в поясную сумку и больше никогда её не показывал. Но Грым знал — она там. На самый крайний случай.

Снова настоящее.

Писк заворочался, поднял голову. Его сенсор уставился на Грыма, и дроид издал тихий, вопросительный писк.

— Всё, всё, — сказал Грым, поглаживая его по корпусу. — Не волнуйся. Я просто вспоминал.

Он посмотрел на свои руки — вечно грязные, в масле и мелких царапинах. Руки уже не просто кузнеца, механика, который нашёл ключ к убийству богов, даже не поняв этого.

— Знаешь, Писк, — добавил он тихо, — иногда мне кажется, что та дверь в хранилище была открыта не просто так. Что нас с тобой кто-то вёл. Или что-то.

Писк не ответил. Только прижался к руке Грыма своим холодным корпусом.

За стенкой по-прежнему урчал маго-генератор. Где-то далеко прокричал ночной дозорный.

Грым закрыл глаза, положил голову на грубый стол и провалился в сон без сновидений. Рядом с ним мерно пульсировал янтарный свет Писка — как тот самый, тлеющий огонь внутри звёздного железа.

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С.

Время: Несколько дней после возвращения из ущелья — за день до отъезда Айрин

Место: База Лекса — дальние коридоры, казематы, жилые отсеки

Тишина в дальних коридорах базы была не такой, как в главном зале. Там, у очага, всегда шумели голоса, звенела посуда, играли, смеялись или плакали дети. Здесь, в глубине каменной норы, куда свет кристаллов добирался с трудом, тишина была более осязаемой — такой, в которой хорошо прятать тайны и секреты, которые нужно надежно сохранить, чтобы ни одно чужое ухо не услышало того, что будет сказано.

Айрин вовсю готовилась к отъезду. Завтра на рассвете она должна была уйти с Лаэроном к эльфам дома Силь'Верен. Лекс провожал её взглядом, когда она уходила готовиться, и знал, что совсем скоро база останется без королевы. Официально она всё ещё принцесса — коронация не проводилась, да и как её провести, когда народ Ингрии разбросан по лесам и рабству? Отсутствие второго по важности человека, как пустота в зубе, уже давало о себе знать.

Тем же вечером Радим сидел на перевёрнутом ящике в дальней кладовой, которую пришлые с ним ингрийцы облюбовали для своих собраний. Что здесь хранили, уже сложно понять, разве что по остаткам. Может быть, зерно, а может — инструменты. Теперь это место стало чем-то вроде тайного святилища для тех, кто ещё помнил Ингрию не пеплом, а живой, дышащей страной с её людьми, законами и бытом.

Вдоль стен, на грубых камнях, сидели его люди. Яромир, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта. Ещё трое ингрийцев — молодые, но уже познавшие вкус поражения. Все они пришли сюда не просто так. Они пришли, потому что верили: Ингрия не умерла, пока жива принцесса, их будущая королева.

— Чужак слишком много на себя берёт, он совсем зарвался! — сказал Яромир, сплёвывая на пол. — Сначала приютил полукровок, потом снюхался с гоблинами и орками, следом притащил какую-то девку из гор, теперь говорит, что мы должны идти на поклон к эльфам. Эльфам, Радим! Тем, кто сжёг наши дома, разрушил нашу страну!

Радим поднял руку, призывая к тишине.

— Лекс не понимает, — сказал он, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась застарелая боль. — Он не ингриец. Для него союз с эльфами — это политика. Для нас — предательство памяти предков. Он не пережил то, что пришлось пережить нам.

— И что ты предлагаешь? — спросил один из молодых, светловолосый парень с нервно бегающими глазами. — Воевать против него? Восстать?

— Я предлагаю вернуть нашу королеву, открыть ей глаза, — Радим обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. — Айрин ослеплена. Она верит ему почти беспрекословно. Но мы — её народ. Мы должны напомнить ей, кто она на самом деле, с кем она должна быть по праву крови.

Яромир нахмурился.

— Она не пойдёт на это добровольно. Я видел, как она смотрит на него.

— Значит, придётся убедить её иначе, — Радим помолчал. — У меня есть человек, который может помочь.

Он поднялся и, не говоря больше ни слова, вышел из кладовой. Люди переглянулись, но спрашивать не решились. Только Яромир проводил его долгим, изучающим взглядом — в глазах старого воина мелькнуло сомнение. «А что, если Лекс прав? — подумал он. — Если он действительно спасёт Ингрию? Или даже не только Ингрию, но и всех нас?» Но вслух не сказал ничего.

Этой же ночью Родион сидел в своей камере — да и куда из неё было податься, когда тебя ещё и охраняют. Казематы базы — несколько маленьких комнат с тяжёлыми дверями, вырубленных в скале, — использовались редко. Лекс не любил держать пленников, предпочитая либо изгонять, либо давать шанс искупить вину. Но этот человек сидел здесь уже несколько месяцев.

Родион. Тот самый, кто пытался убить Лекса в день, когда они только начинали строить базу. Тот, кого Лекс и Айрин пощадили, несмотря на всё. Тот, кто с тех пор молча сидел в темноте, не прося прощения и не пытаясь бежать. На коленях у него лежала деревянная ложка — та самая, что девочка Лада принесла ему в прошлый раз, ещё тогда он не решился её выбросить. Он смотрел на неё, пытался забыться во сне, но именно сегодня, как назло, ему никак не спалось, только и оставалось сидеть и смотреть на старую ложку.

Перед глазами вставали лица: старик, которого он зарезал в Механосе по приказу барона; женщина с ребёнком, которую он не спас; тот мальчишка, что кричал имя Лекса перед смертью. «Я не хочу больше быть чудовищем», — прошептал он в темноту. Ложка была тёплой от его ладони. Он положил её под подушку и закрыл глаза. Сон не пришёл — только тишина и слабый свет из коридора.

На рассвете в камеру вошёл Радим. Стражник отпер дверь.

— Ты хотел убить чужака, — сказал Радим, присаживаясь на корточки. — Я хочу вернуть Ингрию. Возможно, у нас общий враг.

Родион поднял голову. Его лицо осунулось, глаза запали, но взгляд оставался острым, цепким.

— Ты предлагаешь мне свободу в обмен на что?

— В обмен на шанс искупить вину перед своим народом, — Радим протянул руку. — Ты был воином короля Харальда. Ты приносил клятву. Помоги мне спасти его дочь — и ты снова станешь одним из нас.