К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.

Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.

Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки — в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки-ополченцы — в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки — в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами — как знак того, что они тоже часть войска.

Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.

Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх — ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана — волк, воющий на луну. У Цоя — тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма — скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда — горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.

Но самым ярким был генерал.

Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел — стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.

Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.

Он надел его впервые — только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно-ламинарная броня — мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи — с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники — широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем — высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.

Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь — символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.

Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где-то внутри, глубоко, шевельнулось что-то похожее на гордость.

Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.

Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку — погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.

Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил — негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова — современные и старославянские, — но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.

— Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.

Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:

— Мы запомним их всех. Всех поимённо.

Он выдержал паузу и кивнул.

— Прощайтесь.

Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп — грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро — сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.

Барабаны забили снова — часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.

Восемнадцать. Для такой победы — капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где-то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.

Следующая неделя прошла в каком-то угаре. Дел было очень много. Основное — захоронение сотен кочевников в селитряные ямы, которые нужно было ещё выкопать. Хорошо ещё, жары не было, но там где проходило побоище, запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку. Те, у кого дома в закромах нашлись строительные маски, передали их похоронной команде, но даже через фильтрующие элементы ощущения были незабываемыми. Мухи тучами вились над полем, и их гул стоял над степью, как низкое, непрерывное жужжание.

А ещё Колян. Сергей, под натиском всего навалившегося, не сразу понял, что друга нет рядом. Последнее время они пересекались не часто — каждый был занят своим, — и Колян как-то выпал из поля зрения. А между тем его ранили. Две стрелы в грудь, одна в ногу. Самое страшное прошло, когда он был на пороге смерти — его отнесли к тем, кому прочили не дожить до утра. Но он выжил. Ирина Аркадьевна сказала, что жить будет, но до выздоровления ещё очень далеко. Месяца три, не меньше. Колян же, лёжа в раскоряк на койке, утверждал, что встанет уже через неделю. Сергей ему, понятно, не верил, но не разубеждал — чтобы не расстраивать.

Письмо тоже не доставили. Генерал опасался, что после кочевников римляне пришлют ещё кого-нибудь или ударят сами, и, так как пороха и людей было мало, рисковать отправкой кораблей в Севастополь не стал.

Севастополь. Он так и называл этот город, сказав при всех, что когда-нибудь там тоже поднимется имперский флаг.

Утром седьмого дня Сергея разбудил горн. Играл он тревогу, но такую — не страшную. Настойчивую, но без надрыва. Скорее сигнал «внимание», чем «к оружию».

Он поднялся, стараясь не разбудить Анну с сыном, и босиком, в одной рубахе, вышел на балкон. В лицо ударил холодный, влажный воздух — с моря тянул утренний бриз, и над водой ещё стелился туман. На широкой глади моря никого не было, поэтому Сергей поднёс к глазам коляновский бинокль, всматриваясь в серую ленту реки, уходящую к верховьям.

Ладьи.

Он насчитал тринадцать штук. Длинные, узкие, с высоко задранными носами и кормами. Носы украшали резные звериные головы: кони, медведи, грифоны, — грубоватые, но по-своему выразительные. Вдоль бортов, в специальных держателях, висели круглые щиты, расписанные красным и белым.

Мачты несли по одному прямому парусу, сейчас убранному и свёрнутому в тугой рулон. Ладьи шли на вёслах — длинных, по дюжине с каждого борта. На каждой ладье сидело не меньше полусотни гребцов и воинов. Их кольчуги тускло блестели в утреннем свете.

И самое главное, заставляющее выдохнуть, над мачтами, на тонких древках, развевались стяги. Красное полотнище с золотым трезубцем — Мстислав.

Умывшись и приведя себя в порядок, Сергей с грустью посмотрел на доспех, висевший на распорке. Красивый, спору нет. Но тяжёлый. И жаркий. Он вздохнул и принялся облачаться. Когда выходил на балкон, бросил взгляд на градусник, прибитый к косяку ещё в прошлой жизни. В половине седьмого утра было уже плюс двадцать четыре. Это значило, что днём столбик полезет за тридцать. Щеголять в железе в такую жару — то ещё удовольствие. Но выйти к гостям без доспехов, в «домашнем», вообще не вариант.