— Тяжело? — спросил Эрвин тихо.

— Тяжело, — признался Лекс.

— В Ингрии говорили: «Воин не тот, кто убивает без сомнений. А тот, кто убивает, зная цену, и продолжает жить с этим грузом». — Старик перекрестил бороду. — Ты платишь цену, Лекс. И платить будешь ещё много. Но пока ты платишь — ты человек.

— А если перестану?

— Тогда ты станешь тем, против кого воюешь. — Эрвин вздохнул. — Не допуст этого. Ради неё. Ради всех нас.

Лекс посмотрел на спящую Айрин. Её лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. И в этом спокойствии была сила, за которую стоило держаться.

— Я постараюсь, — ответил он.

— Кователь поможет. — Эрвин закрыл глаза. — Спи. Завтра новый день.

Лекс долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом ровно дышала Айрин. И в этом простом, человеческом тепле было что-то такое, за что стоило бороться. За что стоило убивать и умирать.

— Мы справимся, — прошептал он в темноту. — Обязательно справимся.

За окнами начинался новый день. День, который мог принести новые испытания, новые смерти, новых врагов.

Но они были готовы.

Конец III акта

___________________

«Оставляйте отзывы — и, возможно, в следующей книге появится персонаж с вашим именем. Или хотя бы гоблин. Гоблины тоже любят внимание».

Глава 23. Вера и боги

Месяц Хельгаст, 2000 г. Э.С.

Площадь перед старой ратушей Механоса никогда не видела такого столпотворения. Люди высыпали из щелей и нор, как тараканы, когда в доме га-снет свет, — внезапно, шумно и неудержимо. Они текли по узким улочкам Нижнего города, перетекали через шаткие мостки, соединявшие крыши, и скапливались внизу, под сенью обшарпанных стен, хранивших копоть сотен лет.

Лекс стоял у окна в комнате, которую они снимали у Шныря, и смотрел на это море голов. Кто-то уже выкатил бочку с элем — откуда только взяли? — и вокруг неё образовалась давка с весёлыми криками. Торговцы, почуяв наживу, тащили лотки с жареным мясом, пирожками, дешёвыми безделушками. Несколько костров уже пылали прямо на площади, хотя день был в самом разгаре — людям было всё равно.

— Ты только посмотри, — сказала Айрин, подходя к нему сзади и кладя подбородок на плечо. От неё пахло дымом и той особой свежестью, которую Лекс уже научился ассоциировать только с ней. — Они празднуют победу. Твою победу.

— Нашу, — поправил он, не оборачиваясь. — И не победу, а выживание. Мы просто не дали себя убить. Это не повод для пира.

— Для них — повод. — Она обняла его за талию. — Ты не понимаешь, Лекс. Они всю жизнь только и делали, что боялись. Боялись эльфов, боялись стражи, боялись завтрашнего дня. А сегодня они увидели, что эльфов можно убивать. Что те, в сверкающих доспехах, умирают точно так же, как люди — с криком и кровью. Это меняет всё.

Лекс молчал, глядя вниз. В толпе мелькали не только люди. Он заметил нескольких дворфов — те держались кучно, но кружки с элем поднимали не хуже остальных. Парочка гоблинов шныряла у края площади, промышляя по карманам разгорячённых зевак — один из них, маленький, с длинными ушами, только что получил подзатыльник от пьяного дворфа и отскочил с визгливым смехом. Даже несколько орков-наёмников, мрачных, с заплетёнными в косы чёрными волосами, стояли в стороне, но не уходили — пили что-то из глиняных кружек и скалились, показывая жёлтые клыки.

— «Эх, сейчас бы моей бабкины пирожки с требухой!» — раздалось прямо под окном.

Лекс выглянул. Шило, сидя на перевёрнутом ящике, размахивал руками перед Малым, который смотрел на него с обожанием и ужасом одновременно.

— «Она, царствие ей небесное, говорила: „После хорошей драки надо хорошо пожрать, а то силы не восстановятся". Правда, она же говорила: „Кто не дерётся, тот и не живёт, а только супу хлебает"».

Малой, кажется, пытался запомнить каждое слово.

Лекс невольно улыбнулся. Этот Шило был ходячей энциклопедией народной мудрости, причём половина изречений явно противоречила другой половине.

Внизу гоблин-карманник, тот самый, что получил подзатыльник, снова подобрался к своему обидчику. Дворф — здоровенный, с рыжей бородой, заплетённой в косы с металлическими кольцами — сидел на бочке и с наслаждением тянул эль прямо из горла. Гоблин, мелкий и вертлявый, скользнул к нему сзади и уже протянул длинные пальцы к кошельку, торчавшему из-за пояса.

Дворф, не оборачиваясь, цапнул его за шиворот.

— Угольная твоя башка, — прогудел он, и голос его перекрыл шум толпы. — Не воруй у своих!

Гоблин повис в воздухе, дрыгая ногами, и вдруг залился таким пронзительным смехом, что даже ближайшие зеваки обернулись.

— Так я ж не у своих! — выкрикнул он. — Я у тебя, а ты — дворф, я — гоблин. Какие ж мы свои?

Толпа грохнула. Дворф на мгновение опешил, потом хмыкнул, поставил гоблина на землю и, достав из кошелька медяк, сунул ему в руку.

— На, — буркнул он. — Чтоб неповадно было. И в следующий раз сначала спроси, а потом кради.

Гоблин, сияя, юркнул в толпу, и Лекс потерял его из виду.

— Даже здесь — своя справедливость, — тихо сказала Айрин.

— Здесь — своя, — согласился Лекс. — Там, в Стальном Шпиле, его бы просто убили. Или хуже.

Она промолчала, но он почувствовал, как её пальцы сжались на его рубашке.

Внизу толпа вдруг загудела громче, и Лекс увидел, как люди расступаются, освобождая проход. Кто-то тащил ящики, кто-то доски — на площади начали сооружать нечто вроде трибуны. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

— Кажется, сейчас будет речь, — сказал он.

Айрин усмехнулась:

— Не кажется. Вон идёт твоя главная поклонница.

Лекс проследил за её взглядом. Серафима. Жрица Бога-Механизма. Она шла сквозь толпу в своём неизменном сером балахоне, и люди расступались перед ней, как море перед Моисеем. Только здесь не было божественного чуда — было человеческое уважение. Или что-то, очень на то похожее.

— Она хочет тебя видеть, — сказал Клык, появляясь в дверях без стуки. Он был единственным, кто позволял себе такую фамильярность. — Говорит, надо поговорить.

— О чём?

— О том, что ты теперь не просто человек, — усмехнулся Клык, почесывая седую щетину. — Ты теперь символ. А символы, сам знаешь, нужно правильно подавать.

Лекс вздохнул и пошёл к двери. Айрин осталась у окна — наблюдать.

На площади Серафима уже взобралась на импровизированную трибуну — ящик из-под кристаллов, покрытый старой тканью. Рядом с ней стояли двое: пожилая женщина в зелёном, с добрым, но усталым лицом — жрица Лирны, как догадался Лекс, и проходимец в дорожном плаще с нашивками Вельгара — бога дорог и удачи. Этот ухмылялся так, будто знал что-то, чего не знали остальные.

— Братья и сёстры! — голос Серафимы был негромким, но он перекрывал шум площади каким-то особым, пронзительным звуком. — Бог-Механизм живёт не в небесах, а в каждом из нас, кто творит и создаёт! Он — Утерянный Творец, чей дух был рассеян, но не уничтожен!

Люди затихали, поворачивались к ней. Даже пьяные у бочки с элем примолкли.

— Его осколки — в руках кузнеца, в искрах сварки, в шестернях, что вращаются, подчиняясь нашей воле! — Серафима говорила с такой страстью, что у Лекса мороз пошёл по коже. — А Лекс… Лекс — его избранник! Тот, кто носит в себе чистую искру!

Толпа взорвалась криками. Кто-то засвистел, кто-то зааплодировал, кто-то просто заорал от восторга.

Лекс стоял в стороне, скрестив руки на груди, и чувствовал, как внутри закипает раздражение. «Избранник», «чистая искра» — он слышал это уже столько раз, что начинало тошнить.

Рядом с ним оказалась Айрин. Видимо, не выдержала сидеть наверху.

— Не нравится? — спросила она тихо.

— Они опять делают из меня идола, — ответил Лекс, не сводя глаз с Серафимы. — Это опасно.

— В Ингрии говорят: «Не тот мудр, кто знает ответы, а тот, кто умеет задавать вопросы». — Айрин взяла его за руку. — Людям нужны ответы, Лекс. Им нужна надежда. Ты пока просто не задал правильных вопросов.