Впрочем, идиллия продлилась недолго. Кое-чья природная вредность быстро взяла свое.

– Ксень, по-моему, ты что-то перепутала, – насмешливо протянул чернокрылый. – Я собираюсь стать властелином, а не водяным. Прекрати топить меня в слезах!

Ну вот как с ним можно разговаривать, а? Я обиженно отвернулась. Погоди, зараза летучая, соскучишься ты у меня!

– Езжай уже, – поторопил его Лапус, на прощанье мазнув самым кончиком рыжего хвоста по высокому сапогу. – А то развели тут сырость! Слинял бы по-тихому ночью – и шлите письма.

– Хорошая мысль. – Габриэль подхватил Линку, шепнул малявке что-то на ухо и тут же вернул ее на землю. – Жаль, запоздалая.

– Я бы тебе этого вовек не простила!

Ангел скептически поморщился и, предчувствуя новый виток всеобщего беспокойства о его крылатой персоне, запрыгнул в седло и был таков.

– Береги себя, – шепнула ему вслед Люба и сморгнула слезу.

Люди начали расходиться. И только тут я заметила вышагивающую под руку с Рудиком остроухую блондинку.

– Так-так-так… Это еще что такое?

Пара удивленно замерла и с легким испугом покосилась на меня.

– Позвольте представить, – выступил вперед портной, – Аллориэлль, моя невеста.

Наверное, мои глаза стали размером с две золотые монеты, потому что эльфийка вдруг побледнела и сдавленно спросила:

– Хранительница ведь не против?

Смешок вышел уж совсем нервный. Кто бы возражал, только не я! Однако…

– Хранительница рада за вас, и я тоже, – поспешил вмешаться благоверный. – В ближайший День Согласия можете приходить за разрешением на брак. Ксения, да прекрати уже прожигать их взглядом, они и так еле живы от страха!

Ага, опять Ксения у них крайняя!

– Он мне сказал, – я обличительно ткнула пальцем в полуэльфа, – что… э-э-э… ему мальчики больше нравятся!

Лицо обдало жаром, и я поспешила отступить под защиту широкой спины властелина.

– Он правда так сказал? – звонко рассмеялась Аллориэлль.

Теперь уже смутился Рудик.

– А что мне оставалось, когда она ни в какую раздеваться не хотела? – возмущенно выдал портняжка.

Пару мгновений мы играли в гляделки, а потом дружно покатились со смеху.

Как же все-таки хорошо дома!

Позже мы с Алексом забрались на самую высокую гору границы (очень удобно, когда твой муж способен управлять долиной, словно отлаженным механизмом) и долго всматривались в удаляющуюся черную точку. Отпускать Габриэля не хотелось. Знаю ведь, найдет он на свои крылья приключения! И хорошо, если только их.

Но это будет уже совсем другая история.

Глава 1. Сбой реальности

Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.

Сознание возвращалось рваными, мутными вспышками – словно старый телевизор ловил помехи. Сначала – только темнота: глухая, тягучая, без снов и мыслей. Идеальное небытие, которое, наверное, и есть смерть. Лекс почти смирился с ним. Почти.

Потом в темноту ворвалась боль.

Кто‑то невидимый вбивал раскалённые гвозди в каждый сустав, в каждый позвонок. Тело горело – будто его вынули из морозилки и сунули в доменную печь. Лекс попытался закричать – горло свело судорогой, наружу вырвался только сиплый, булькающий хрип. Попробовал пошевелить пальцами – они не слушались, словно каждый сустав залили расплавленным свинцом.

«Жив, – мелькнула мысль, холодная и отчётливая. – Чёрт возьми, я жив».

И сразу следом пришли воспоминания. Лаборатория, мерцание экранов, Ромкин крик: «Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!» – ослепительная вспышка, запах озона, жар, ударивший в лицо. А потом ощущение, будто его пропустили через гигантский пресс, сплющивая само сознание.

Ромка.

Лекс зажмурился – бесполезно. Лицо друга всплыло перед внутренним взором с пугающей чёткостью. Ромка всегда был самым спокойным в их команде. Когда три года назад на комбинате система дала сбой и погибли люди, Ромка первым вошёл в заражённую зону, чтобы вытащить рабочих. Лекс помнил его последние слова по рации: «Лёха, не вини себя. Ты не знал». А потом – тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой – снова полез в опасные эксперименты.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или шансом?

Тьма отступила, сменившись багровыми кругами. Они вращались медленно, гипнотически, и Лекс на мгновение провалился обратно, в полузабытьё, где мелькали новые обрывки: странное вторжение в тот самый миг, когда реальность рвалась на части. Словно тысячи раскалённых игл вонзились в мозг, прожигая новые пути, перестраивая что‑то внутри без спроса. На долю секунды перед внутренним взором мелькнули кристаллические структуры, сложные схемы, пульсирующие линии – и погасли. Он не успел испугаться – просто провалился в бездонную черноту.

Лекс с трудом разлепил веки. Правый глаз открылся сразу, пропуская тусклый, серый свет. Левый поддался только со второй попытки – ресницы слиплись от чего‑то липкого, то ли крови, то ли грязи. Картинка двоилась, плыла, но постепенно складывалась в нечто осмысленное.

Деревянные прутья. Грязная солома вперемешку с тем, о чём лучше не думать. Низкий дощатый потолок, нависающий так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Чьи‑то босые ступни в цыпках и ссадинах упирались ему прямо в лицо. Лекс дёрнулся, пытаясь отодвинуться, и обнаружил, что руки не слушаются. Точнее, слушаются, но в очень ограниченном диапазоне.

Кандалы. Холодный металл плотно охватывал запястья, соединяясь короткой ржавой цепью. Лекс рванул – металл лишь глубже впился в кожу, обжигая холодом и оставляя красные полосы, которые тут же начали пульсировать болью. Но вместе с болью пришло и другое ощущение: тонкая цепочка на шее, которую он раньше не замечал, вдруг отозвалась слабым пульсом, будто жила. Металл касался кожи с ледяной отчётливостью, но в этом прикосновении не было враждебности – словно цепочка всегда была частью его, якорем в шторме, напоминанием о чём‑то важном, что он пока не мог вспомнить.

«Артефакт? – мелькнула мысль. – Но откуда?»

Взрыв. Вторжение. Может, это каким‑то образом прицепилось к нему в тот момент?

– Очухался, – проскрипело где‑то рядом.

Чужая, гортанная речь. Но он понимал каждое слово. Это было неправильно, но сознание, дезориентированное и раздробленное, ещё не могло ухватить эту странность. Оно цеплялось за обрывки, за конкретику, за этого человека с голосом, похожим на скрип старой двери.

Лекс повернул голову на звук. В углу клетки, привалившись спиной к дощатой стене, сидел старик. Седая косматая борода, лицо в глубоких морщинах, похожее на печёное яблоко. Но глаза – живые, цепкие, внимательные. Такие глаза бывают у людей, переживших столько, что смерть перестала их пугать, превратившись в просто ещё одного соседа по бараку.

– Где я? – спросил Лекс хрипло. Голос прозвучал чуждо, словно принадлежал кому‑то другому.

– В фургоне. Работорговцы везут нас на рынок, в Стальной Шпиль. – Старик почесал бороду и добавил: – Век живи – век учись, а дураком помереть всегда успеешь. Только я, видать, слишком долго живу, чтоб дураком‑то помирать.

Он сплюнул в темноту – плевок шлёпнулся о солому.

–И как тебя звать то?

– Корней меня кличут.

– Стальные земли, – продолжил старик, видя непонимание в глазах собеседника. – Едем в столицу, на невольничий рынок. Будут продавать нас, как скотину. – Он снова сплюнул. – А ты, видать, издалека. Может, с северных поселений, где ещё люди вольными были? Давно их нет там, но слухи ходят. А может, и вовсе из‑за моря?

Лекс попытался осмыслить услышанное. Стальные земли, столица, невольничий рынок. Слова звучали как бред, как дешёвый фэнтези-роман. Но старик не врал – слишком спокоен был его голос. Спокоен той особой спокойствием, какое бывает только у людей, которым уже всё равно.