Этого мало. Нужно что-то посерьезнее.

Я убрал автомат и полез в подсумок. Пальцы нащупали ребристый корпус плазменной гранаты. Отлично! То, что нужно!

Тварь подо мной дергалась, кружилась на месте. Видимо, повреждение мозгов сказалось на координации. Меня мотало из стороны в сторону, удержаться становилось все труднее.

Сейчас или никогда.

Я повернул кольцо замедлителя, устанавливая пятисекундную задержку, просунул руку в щель и выпустил гранату из ладони. А потом, не задерживаясь, оттолкнулся от корпуса, в прыжке группируясь и молясь только о том, чтобы не врезаться в дерево.

Краткий миг полета — и земля ударила в ноги — жестко, безжалостно. Я не удержался, покатился кубарем, впечатался плечом в какой-то пень, перевернулся еще раз…

Грохнул взрыв.

Не такой громкий, как я ожидал, — скорее глухой хлопок, будто лопнул гигантский воздушный шар. А вот вспышка вышла, что надо — плазма, выплеснувшись сквозь щели, полыхнула бело-голубым, осветив лес призрачным светом.

Я вскочил на ноги и развернулся.

Несмотря на всю кажущуюся слабость взрыва, химере его, кажется, все же хватило. Огромная бронированная махина качнулась, запнулась и тяжело завалилась вперед, ломая деревья и выбрасывая из кабины густой черный дым. Механическая тварь пыталась подняться, но ей не удавалось — ноги платформы подергивались, будто в агонии, и не более.

Откуда-то изнутри химеры послышался звук. Не рев, не скрежет — что-то среднее. Утробный, низкий, почти жалобный стон. Будто умирающее животное. Или умирающая машина — если машины умеют умирать.

А потом тварь замерла окончательно.

Я сидел на каком-то замшелом камне и смотрел на догорающую тушу.

Пламя уже охватило корпус, лизало лоскутную броню, плавило провода и шланги. Риперы на бортах дергались в предсмертных судорогах — то ли от жара, то ли от остаточных импульсов в поврежденных цепях. Один из них издал тонкий скрежет и затих. Потом второй. Третий.

Тишина.

Только треск огня и далекое эхо выстрелов… Хотя… Нет, показалось. Выстрелов не было, все закончилось.

Уф.

Я почувствовал, как приближается откат от нейрогена, и, съехав по камню на землю, прямо в палую листву и обломки веток, облокотился спиной о камень.

Накатила усталость — тяжелая, свинцовая. Руки дрожали, в висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна. Откат. Всегда так после форсажа. Мышцы рвало и выкручивало, сердце грохотало так, будто намеревалось выскочить из груди, в позвоночник будто загнали стальную спицу…

Неслабо меня скрючило…

Послышался хруст веток, и из кустов вынырнул Гэл. С разбега затормозил рядом, взрыхлил землю когтями, уселся напротив и заглянул в лицо. Сенсор мигал желтым — я уже понимал, что это значит. Тревога, беспокойство… Не сдержался, подался вперед и лизнул в лицо: мол, как ты? Живой?

Я потянулся, почесал его за ухом.

— Нормально, блохозавр. Нормально. Не переживай.

Пес фыркнул — недоверчиво, но с облегчением. Улегся рядом, положил голову мне на колено. Теплый. Живой.

Из леса появились остальные. Первым шел Рокот: автомат наготове, взгляд цепкий, настороженный. Обвел взглядом поляну, меня, догорающую химеру в отдалении, хмыкнул и качнул головой.

— Ну ты даешь, — в голосе было слышно уважение и одобрение на грани с восхищением.

— Стараюсь, — буркнул я.

Подтянулись Молот с Громом. Молот присвистнул, глядя на тушу.

— Это ты ее так?

— Нет, она сама. Споткнулась и упала. Я так, рядом постоял.

Молот заржал. Гром хмыкнул — сдержанно, но одобрительно.

Вьюга подошла молча, окинула взглядом картину. Кивнула мне — коротко, без слов. От нее это было почти как орден.

— Все целы? — спросил я.

— Царапины, — ответил Рокот. — Ушибы. Ничего серьезного.

Хорошо. Это хорошо.

Я посмотрел на догорающую химеру. Пламя уже охватило ее целиком, черный дым поднимался к серому небу. Где-то внутри что-то лопнуло, выбросив сноп искр. Тварь даже мертвая умудрялась устраивать фейерверки.

— Что это было вообще? — проговорил Рокот, глядя на горящие останки.

— Бот, — пожал плечами Гром. — У каждого механоида встроена программа саморемонта — при наличии возможности. Видимо, у этой без связи с Эдемом программа самовоспроизводства трансформировалась в идею-фикс, вот и…

— Да уж, — я сплюнул на землю густой, вязкой слюной. — Самовоспроизвелась на отлично, что тут еще сказать?

— Выдвигаемся? — спросил Рокот. — Или привал?

Я посмотрел на небо. Темнело. Еще час-полтора — и наступит ночь. Идти в темноте через эти леса — так себе идея. Но и оставаться здесь, рядом с горящей тушей…

— Отойдем подальше, — решил я. — Найдем место для ночлега. Утром двинемся дальше.

Рокот кивнул. Повернулся к остальным:

— Слышали? Выдвигаемся. Молот, Гром — вперед. Вьюга — тыл.

Народ зашевелился, построился. Я поднялся — ноги еще дрожали, но держали. Гэл встал рядом, ткнулся носом в ладонь. Пошли?

— Пошли, блохозавр. Пошли.

Мы двинулись прочь от догорающей химеры и опустевшего поселка за лесополосой. Почему-то даже зная, что именно стало причиной его опустошения и будучи уверенным в том, что опасность миновала, устраивать ночлег в нем желания не возникало. Жутко.

М-да. Гостеприимно нас культурная столица встречает. А то ли еще будет?

Я усмехнулся и зашагал вслед за остальными.

До периметра мы добрались на следующий день.

Ночь прошла без приключений — как и остаток пути.

Ну, почти без приключений. Пару раз Симба фиксировал какое-то движение в чаще, один раз мы обходили подозрительную поляну, усеянную обломками механоидов — явно чье-то поле боя, причем недавнее. Еще несколько раз уходили в сторону, заслышав на дороге шум моторов — хрен знает, кто здесь катается. Но в целом — тишина. Никаких химер, никаких мародеров, никаких сюрпризов. После всего, что мы пережили за последние сутки, это казалось почти подозрительным. Однако факт оставался фактом — больше сюрпризов нам здешние места подбрасывать не стали.

То, что впереди — признаки цивилизации, стало понятно по людям.

Сначала появились одиночки. Мужик с тележкой, груженной каким-то скарбом, женщина с ребенком на руках… Малыш спал, уткнувшись матери в плечо, а она шла, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Даже головы не повернула, когда мы прошли мимо. Я проводил женщину внимательным взглядом, борясь с желанием предложить ей помощь. Слишком уж непривычно было видеть столь беззащитного человека без сопровождения.

Потом стали появляться группы. Семьи с тюками и тележками, компании угрюмых мужиков, целые караваны из десятка-полутора человек. Шли в обе стороны: одни — туда, куда двигались мы, другие — обратно.

Те, кто шел обратно, выглядели иначе. Не просто усталыми — опустошенными. Потерянными. Будто у них отобрали последнюю надежду и вышвырнули обратно в этот гниющий мир. Некоторые брели, глядя себе под ноги. Другие — наоборот, смотрели куда-то вдаль, сквозь нас, сквозь деревья…

Интересно, что с ними случилось?

Хотя нет. Не интересно. Догадаться нетрудно.

— Не прошли фильтрацию? — спросил я у Ли, кивнув на очередную группу неудачников.

Китаец хромал рядом, опираясь на подобранную где-то палку. Нога все еще беспокоила его после аварии, но он держался молодцом — ни разу не пожаловался и не попросил остановиться.

— Может, не прошли, — ответил он. — А может, не дождались своей очереди. Там-то ждать приходится иногда неделями.

— Неделями?

— Когда больше, когда меньше… Желающих много, пропускная способность ограничена. Математика.

Я хмыкнул. Математика. Сотни людей торчат в грязи неделями, ожидая, пока их соизволят проверить и пустить за стену. А кого-то — не пустят. Развернут обратно в эту серую зону, к мародерам, химерам и прочим прелестям постапокалипсиса.

Веселая у них тут жизнь.

— А мы? — спросил Рокот, шагавший рядом. — Тоже будем неделями ждать?