— О чем ты говоришь, Кейта-хотун? — его голос был полон такого искреннего, обиженного недоумения, что любой другой бы поверил Бату. — Какой… хозяин?

Не получив ответа, старший сын хана попытался сесть, продолжая филигранно изображать слабость и болезненность.

— Понимаю твое недоверие, я заслужил его, ведь я пришел на вашу землю с мечом. Но я… был ослеплен яростью, гневом, ложью, которую мне нашептывали. Но клянусь честью воина… — Бату посмотрел в глаза Кейты, в этом взгляде была мольба кающегося грешника. — Та Тьма, что владела мной, она ушла. Твой свет изгнал ее. Можешь не сомневаться, что перед тобой сейчас Бату. Раненый, сломленный, но… свободный. И безмерно благодарный.

Кейта с презрительным прищуром посмотрела на юношу. Каждое его слово было тщательно выверенной ложью. Бату играл роль побитой, провинившейся собаки, которая, осознав свои прегрешения, теперь готова лизать руки новому хозяину. Он пытался вызвать в ней жалость, сострадание, чувство превосходства, давил на те самые струны, которые так успешно сработали с Иреной. Но у Кейты был глаз-алмаз на такое, она провела слишком много времени в Нижнем мире, разговаривала с мастером лжи, с самим Эрликом. И теперь девушка видела фальшь так же ясно, как деревья за окном лечебницы. Кейта не стала с ним спорить, лишь с легкой, почти незаметной усмешкой, позволила Бату выговориться, доиграть свою роль до конца.

— … я готов искупить свою вину, — закончил он свою патетическую речь. — Чем угодно. Я буду служить вам, расскажу все, что знаю о планах орды. Я… стану вашим самым верным союзником. Только не прогоняй меня, хотун. Я боюсь, что если я останусь один, Тьма вернется.

Бату замолчал, опуская голову и ожидая ее реакции. Он был почти уверен в своем успехе. Перед ним женщина, а значит, она должна быть подвержена состраданию. Кейта же молчала. Она медленно обошла его лежанку, а затем, вместо того, чтобы ответить, подошла к столу, взяла ступку, в которой Илин толкла травы, и с грохотом опрокинула ее на пол. Бату инстинктивно вздрогнул от резкого звука, его тело мгновенно напряглось.

— Странно, — протянула Кейта, поворачиваясь к нему. — У нас говорят, что если кут человека изранен, он медленно реагирует на внешний мир. Его пугают не резкие звуки, а тихие шорохи. А вот если человек — воин, который лишь притворяется слабым… он всегда готов к бою. Его тело безусловно реагирует на угрозу быстрее, чем разум успевает придумать ложь.

Девушка подошла к Бату снова, и улыбка исчезла с ее лица.

— Хватит разыгрывать меня, степняк. Знаю я, с кем ты якшаешься. И я знаю, что он не из тех, кто так просто отпускает своих… любимых марионеток. Так что давай еще раз. Я задам вопрос, а ты на него ответишь. Эрлик все еще говорит с тобой? Какой приказ он тебе отдал?

Ее голос был тихим, почти интимным, но в нем звенела такая ледяная угроза, что у Бату по спине пробежал холодок. Он понял, эта девчонка была не такой, как та, другая. Эта видела его насквозь. Ухмылка раскаяния на лице Бату медленно сползла, сменившись другой, полной откровенной насмешки. Он перестал изображать слабость. Юноша сел на лежанке, опираясь спиной на стену, и скрестил на груди свои могучие руки. Его глаза, в которых еще минуту назад была мольба, теперь смотрели на нее с надменно-оценивающим прищуром.

— Ну и ну, Дочь Леса, — протянул он, и само использование такого обращения в нынешних обстоятельствах было издевкой. — Да ты прям один в один мой братец.

Кейта нахмурилась, ее сердце пропустило удар.

— О чем ты?

— Не о чем, а о ком. О нем, родимом, — беззлобно оскалился Бату, с наслаждением наблюдая за сменой ее настроения. — Нашем общем герое, Инсине. Он решил посетить меня незадолго до тебя. Видимо, тоже пришел проверить, не съел ли такой страшный «монстр» за ночь кого-нибудь из вашего айыла. Братец стоял ровно на том же месте, такой же серьезный и проницательный. И задавал те же глупые вопросы. «Что ты задумал?», «Какие приказы он тебе отдал?».

Степной воин склонил голову набок.

— Да и яд в вашей речи удивительно похож на его. Вы будто из одного котла похлебки испробовали. Или, стало быть, не только похлебки?

Его выпад был грубым, пошлым, рассчитанным на то, чтобы вывести Кейту из себя, но она сдержалась.

— И что же ты ему ответил? — холодно спросила девушка.

— Да ровно то же, что и тебе скажу, — Бату скучающе пожал плечами. — Ничего. Потому что говорить не о чем. Хозяин Нижнего мира оставил меня. А мой дорогой братец слишком благороден, чтобы добить раненого врага. Ну а ты… слишком милосердна. Так что, как видишь, я в полной безопасности. Зализываю раны и упиваюсь вашим гостеприимством.

Кейта стиснула зубы. Этот змееныш сидит и бахвалится своей безнаказанностью. Будь она на месте отца, уже бы давно пинком погнала его, и плевать на Эрлика, нашли бы другие способы выйти на него! Откинувшись на подушки, Бату с интересом наблюдал за эмоциями, бурей грохочущими на лице удаганки.

— Вот смотрю я на вас, и думаю… — подперев подбородок рукой, практически нараспев произнес степной воин. — А стоит ли игра свеч? Что вы оба пытаетесь построить, если прекрасно знаете о пророчестве?

— Не перенапрягитесь от размышлений, больной, а то швы разойдутся, — фыркнула Кейта, но тем самым лишь раззадорила Бату.

— Ну что же ты, хотун! Я ведь искренне переживаю. Мой брат так трясется за тебя, будто ты его последняя кобыла в стойле. Мне и особо напрягаться не стоило, чтобы это понять. Но не в том ли пророчестве говорится, что одного из вас ждет верная смерть? — Бату ухмыльнулся, опуская глаза на опрокинутую на пол ступку целительницы. — И что-то мне подсказывает, что если выбирать, кто из вас двоих отправится в Нижний мир навсегда, мой братец, со всей своей честью, с радостью отдаст свою жизнь. А ты останешься одна. Абсолютно одна…

Проникшие ядом в кровь слова ударили по самому больному. Кейта хотела возмутиться, хотела рассердиться, сказать, что эти строки пророчества были искажены. Но Бату всего парой фраз сковырнул едва засыхающую рану, умудрился снова посеять в ней страхи и сомнения. Губы девушки дрогнули, и, чтобы не демонстрировать свои эмоции этому, как он сам себя назвал, монстру, Кейта спешно выбежала из лечебницы, оставляя Бату наедине со своим победным смехом.

Первым во временном лагере беженцев проснулся Саян. Вернее, он почти и не спал. Юноша задремал всего на пару часов, сидя у костра, который он поддерживал всю ночь. Его тело ныло от усталости, а глаза слипались, но лесной шаман упрямо заставлял себя бодрствовать. Кейта оставила его здесь за главного, и он относился к этому поручению с той отчаянной серьезностью, на которую только был способен.

Саян обошел спящий лагерь, подбросил дров в костер, проверил, не замерзли ли дети, укрытые общими шкурами. Алани еще спала, она просидела почти до самого рассвета у постели больной женщины, меняя ей компрессы и вливая в пересохшие губы целебные отвары. Лихорадка была сильной, и девушка, используя все свои скудные знания, отчаянно боролась за жизнь незнакомки. Сейчас она, абсолютно измотанная, спала прямо там, в их шалаше, свернувшись калачиком на полу у импровизированной постели больной.

Не выспавшийся, но по-своему довольный, Саян вернулся к костру. Рядом с ним уже сидел один из охотников, пришедших с ними ночью, Эрэл. Он молча чистил свой лук, лицо его было хмурым и недовольным.

— Доброе утро! — бодро произнес Саян, пытаясь звучать веселее, чем чувствовал себя на самом деле. — Ну, или какое оно там у нас нынче… Все спокойно? Эти ребята не пытались ночью разбежаться?

Эрэл лишь мрачно хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.

— А куда им бежать? Дальше в лес, где их сожрут волки? Или в степь, где их на копье насадят? Сидят себе тихо, как мыши под веником.

Охотник с силой провел промасленной тряпкой по древку.

— Я вообще не понимаю, зачем мы с ними возимся. Предводительница сошла с ума, честное слово. Кормить врагов. Лечить их! Да их всех нужно было связать и бросить в яму до конца войны.