— Про баб. Про Серафиму. — Кор-Дум крякнул, перевернул полосу. — Ходила к Лексу ночью. Говорят, признавалась в любви. А он отказал.

Зураб хмыкнул, но ничего не сказал.

— А Айрин, слышь, к ней в часовню пришла, — продолжал Кор-Дум, с удовольствием перетирая сплетни. — Думали, будет драка. А они, говорят, обнялись и разревелись. Бабы, Кователь их разберёт.

— Они не дрались, — сказал Зураб, не поднимая глаз. — Они договорились.

— О чём?

— О том, что любят одного мужчину. И что не будут друг другу мешать.

Кор-Дум остановился, вытер пот со лба рукой, оставляя чёрный след.

— И как это понимать?

— А никак. — Зураб пожал плечами. — Женщины умеют договариваться, когда понимают, что война ничего не даст. В Ингрии таких случаев было много. Две жены у одного воина — не редкость.

— Две жены? — Кор-Дум аж поперхнулся. — Ты это к чему?

— Ни к чему. — Зураб провёл пальцем по лезвию, проверяя. — Просто к тому, что бабы — они сложнее, чем мы думаем. У них свои законы.

Кор-Дум покачал головой, вернулся к наковальне.

— Эх, с бабами всегда морока, — проворчал он, снова застучав молотом. — Моя бывшая тоже вечно ревновала меня к наковальне. Говорила, что я люблю железо больше, чем её. А я что? Я просто работал. Кователь — вот моя жена!

Зураб усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Твоя наковальня хотя бы не предаст, — сказал он тихо.

Кор-Дум посмотрел на него, на его обожжённое лицо, на куклу дочери, висевшую на поясе, и промолчал. Что тут скажешь?

В кузнице слышен был только стук молота, шипение пара и далёкий гул вентиляции. Жизнь продолжалась. А с бабами — ну, с бабами всегда морока. Так было, есть и будет.

Долг живых

Клык обходил посты.

Это была его привычка, выработанная годами сталкерской жизни, — лично проверять каждый караул, каждого дозорного. Не потому что не доверял — доверял, но понимал: в темноте, в холоде, в тишине, когда вокруг только камни и собственная усталость, люди могут задремать, пропустить опасность, сорваться. А цена ошибки в этом мире была слишком высока.

Он шёл по верхнему уровню, где в нишах, вырубленных прямо в скале, стояли дозорные. В одной из них он задержался.

Молодой парень, совсем мальчишка, лет семнадцати, сидел на камне, прижимая к груди арбалет, и смотрел в темноту тоннеля. При виде Клыка он вскочил, вытянулся.

— Вольно, — Клык махнул рукой. — Как обстановка?

— Тихо, командир. Ни шороха. — Парень говорил бодро, но Клык видел, как дрожат его пальцы на спусковом крючке. Не от холода — от напряжения.

— Как зовут?

— Игнат, командир. Младший.

— Игнат, значит. — Клык присел рядом на корточки, жестом предлагая парню тоже сесть. Тот неуверенно опустился на камень. — Давно в карауле?

— Четвёртый час.

— Устал?

— Не... не, нормально.

— Врёшь. — Клык усмехнулся в усы. — Я сам сталкером двадцать лет. Знаю, как после четвёртого часа глаза слипаются. Держись. Ещё два часа — и смена.

Парень кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то — не страх, скорее сомнение.

— Командир... а можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы... вы многих потеряли?

Клык замер. Вопрос ударил прямо в сердце, туда, где до сих пор кровоточила рана по Малому.

— Потерял, — ответил он после долгой паузы. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Друзей. Товарищей. Одного парня... он был мне как сын.

— И как вы... как вы живёте с этим?

Клык посмотрел на него — на этого мальчишку, который сжимал арбалет дрожащими руками и смотрел на него с такой надеждой, будто он, Клык, держал в руках ответы на все вопросы.

— Живу, — сказал он просто. — Потому что если я умру, кто будет помнить их? Кто будет рассказывать о них? Кто будет делать то, за что они погибли?

— А за что они погибли? — спросил парень.

Клык помолчал, глядя в темноту тоннеля. Потом сказал:

— За то, чтобы такие, как ты, могли сидеть здесь, в карауле, и бояться, а не дохнуть на Кристаллических полях. За свободу. За право жить по-человечески. — Он повернулся к парню, положил руку ему на плечо. — Тяжело?

— Тяжело, — честно признался Игнат.

— Терпи. Ты не один. Мы все здесь — одна стая. Если страшно — крикни. Если трудно — попроси помощи. Если устал — потерпи. Но не бросай пост. Понял?

— Понял, командир.

Клык поднялся, хлопнул его по плечу.

— Держись. Ещё два часа — и спать. А завтра снова в строй.

Он пошёл дальше, оставляя парня в темноте. Шаги его гулко отдавались в каменных коридорах, и с каждым шагом он чувствовал, как отпускает то, что давило на сердце все эти месяцы.

Малой... он не вернётся. Но эти парни, эти мальчишки, смотревшие на него с надеждой, — они были теперь его долгом. Его продолжением. Его жизнью.

Он не имел права умереть, пока они нуждались в нём.

Клык вышел на смотровую площадку, вдохнул морозный воздух, посмотрел на звёзды. Две луны — золотая и серебряная — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным светом.

— Я помню тебя, Малой, — прошептал он в темноту. — И пока я жив, ты будешь жить в моей памяти. А эти пацаны... они будут жить ради тебя.

Ветер тронул его волосы, унёс слова в ночь.

Где-то внизу, в главном зале, догорал костёр. Люди спали. Жизнь продолжалась.

И Клык, глядя на звёзды, впервые за долгое время почувствовал, что он не просто выживает. Он живёт. По-настоящему.

Ради себя. Ради Малого. Ради всех, кто остался.

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С.

Время: спустя некоторое время после гибели Вэл'Шана

Место: База Лекса в Красных горах; лесные угодья дома Силь'Верен

Тревога и слухи.

Утро в крепости больше не было тихим — оно было звенящим.

Лекс понял это, едва ступив в главный зал. Обычный гул голосов, привычный лязг металла, детский смех — всё это куда-то исчезло. Вместо этого воздух вибрировал от шёпота. Люди собирались кучками, косились на входы, переглядывались с тем особенным выражением, которое появляется, когда страх становится слишком большим, чтобы держать его в себе.

У центрального очага, где пламя плясало, выплёвывая снопы искр к закопчённому своду, грелись человек двадцать, но никто не смотрел на огонь. Все смотрели друг на друга — искали подтверждение, искали ответ.

— ...своими глазами видел, — шептал пожилой сталкер по имени Игнат, тот самый, что водил Лекса к схрону. Его морщинистое лицо было бледнее обычного. — В северном тоннеле, где мы патруль выставляли. Тень... не просто тень, а будто кто-то стоит, смотрит. А когда свет фонаря — пусто. И холод такой, что у меня борода инеем покрылась.

— Призрак Вэл'Шана, — выдохнул кто-то из молодых. — Он вернулся мстить.

— Не мели ерунды, — оборвал его Прохор, но голос его звучал неуверенно. — Мёртвые не мстят. Это эфирная аномалия, Лекс говорил.

— А сны? — встряла женщина с ребёнком на руках. Маленькая Лада, сидевшая у ног Агафьи, навострила уши. — Мне Нергал снилась. Говорила... говорила, что мы все сгорим.

— Нергал тебе снилась? — хмыкнул Шило, приковылявший к костру с кружкой своего знаменитого грибного чая. Но хмыкнул он без обычной веселости. — Ну, бабка моя говорила: если боги снятся, значит, они на тебя смотрят. А смотрят они обычно перед тем, как... ну, ты поняла.

— Шило, заткнись, — рявкнул Клык, входя в зал. Лицо его было суровее обычного, под глазами залегли тени. Он спал этой ночью не больше двух часов — проверял посты, слушал доклады, пытался отделить правду от паники.

Он подошёл к столу с картами, где уже стоял Лекс, и заговорил тихо, но отчётливо:

— Командир, в горах неспокойно. Мои ребята с верхних постов докладывают: эфирные бури усиливаются. За ночь — три всплеска, один сильнее другого. Твари из подземелий лезут наверх. Вчера теневого прыгуна завалили у самого входа в старую штольню. А ещё... — он запнулся. — В небе сияние видели. Разноцветное, как северное, только ярче. И ближе.