Где-то на площади тихо произнесли: «Вечный Щит». Другой голос повторил. Айрин подняла голову.

— Я не знаю, что осталось от него там за Печатью. Никто не знает. Я знаю другое. Мир стоит. Наш ребёнок родится свободным. Ваши дети родятся свободными. И я сделаю всё, чтобы выбор Лекса не превратился для кого-то в разрешение снова отнимать свободу у других.

Она сняла корону и положила её на край помоста.

— А сейчас проститесь с ним так, как умеете.

Первым ударил дворфийский горн. Низкий звук прошёл по залу и вышел на площадь. В Стальгорне ему ответили молоты. Орки развели огонь и бросили в него деревянные щепки с именами своих погибших. Эльфы и сильваны вынесли на площадь молодое серебряное дерево. Дракониды подняли чаши с пламенем. Ингрийцы закрепили своё знамя рядом со знаменем освобождённых рабов, не накрывая им гроб.

Ни один обряд не прерывал другой. В этот момент все были равны

Люди проходили мимо помоста до вечера. Оставляли шахтёрские жетоны, обломки цепей, детские рисунки, ветви и простые камни с дорог. Дары складывали рядом. Внутрь открытого гроба не положили ничего.

Позже Совет народов собрался у полотна последнего пути. Писцы не знали, куда внести безымянных солдат. Военные требовали перечислять отряды. Лекари напоминали о тех, кто вытаскивал раненых. Агафья говорила о женщинах, варивших еду и кипятивших бинты. Лада потребовала оставить место для детей, носивших воду на стены.

Из Механоса вмешался Шило:

— Если разделите всех по разным книгам, половина опять потеряется. Мы за пять дней уже трижды похоронили одного и того же гоблина. Он сейчас ругается с поваром.

Впервые за весь день в зале тихо засмеялись.

— Нужна одна хроника, сказал Эрвин.

— Не такая, которую запрут под стеклом. Пусть в неё приносят имена и рассказы. И пусть исправляют, если мы где то ошиблись.

Один из писцов нахмурился.

— В официальной летописи?

— Особенно в официальной, ответил Грым.

Серафима посмотрела на старое знамя.

— «Пепельный путь».

Название приняли без голосования.

Первой записью стал не рассказ о Печати. Лада принесла имя мальчика, погибшего под обвалом, когда он носил воду на стену. Его рода никто не знал, и писец оставил пустое место. Затем дворфы передали через кристалл имена последней смены Кор-Дума. Из Механоса пришёл список лекарей и рабочих, удерживавших разрушенные уровни. Имена продолжали поступать, когда в зале уже зажгли вечерние лампы.

Пустой гроб не стали закапывать. Айрин сказала, что Лекса нет в земле и незачем делать вид, будто он лежит под камнем. Гроб, старое знамя, портрет и полотно оставили в Зале Свободных. Не как алтарь и не как гробницу, как место, куда можно принести ещё одно забытое имя.

К ночи площадь опустела. Кристаллы связи один за другим погасли. Последними исчезли Клык, Шило и Грук. Где-то далеко их снова звали к раненым и разрушенным машинам.

Грым ждал у дверей. Айрин заметила его, но покачала головой. Дворф не стал спорить. Крэш вывез Эриннию, Серафима ушла вместе с матерью Илларией. Потом закрылись боковые двери, стихли шаги писцов, и Айрин осталась одна.

Она подошла к открытому гробу. Дотронулась до знамени, потом до пустого дерева внутри.

Пять дней назад она сидела перед закрытыми воротами и ждала, что они откроются. Потом ждала в лазарете. Утром в комнате. Ночью у окна. Каждый раз ей казалось, что любой следующий звук окажется шагами Лекса, скрежетом Писка или руганью Грыма, который пришёл сообщить, что всё поняли неправильно. Теперь перед ней лежала пустота, которую нельзя было исправить ожиданием.

Айрин достала из-под платья кристалл. Сжала его в ладони. Он оставался холодным и неподвижным.

— Я не прощаюсь с тобой, сказала она портрету.

— Но и ждать у двери больше не могу. Мне нужно жить за нас обоих.

Ответа не было.

За дверями её ждали Совет, раненый город и ребёнок, который должен был очень скоро родиться.

Айрин надела корону и вышла из зала.

Дверь за собой она не стала закрывать.

С перевала Стальной Шпиль казался тонкой тёмной иглой, воткнутой между гор. Даже отсюда Мираэль видела огни на площади. Они зажигались один за другим, складывались в длинные неровные линии и медленно растекались по улицам.

Слишком много огней для праздника.

Она стояла в тени скалы, укрывшись потрёпанным дорожным плащом. Свет костра не достигал её лица. За последние месяцы Мираэль привыкла выбирать место со вторым выходом, спать сидя, не снимая сапог, и просыпаться от каждого шороха. Первым делом она проверяла не оружие, а свою иллюзию.

Сегодня на неё смотрело лицо немолодой человеческой женщины: обветренная кожа, короткие тёмные волосы, ожог на щеке. Такое лицо забывали сразу.

Когда-то Мираэль меняла облик, чтобы управлять другими. Теперь же чтобы просто дожить до следующего утра.

После битвы на равнине она ушла первой. Азур ещё исчезал в белом пламени, Лекс кричал что-то воинам, а Мираэль уже спускалась с холма. Те из агентов, кто заметил её отступление, последовали за ней. До первого убежища добрались не все. В третьем их ждали вскрытые тайники и пустые полки.

Кто-то начал передавать старые адреса с тайниками. Кто-то пытался купить себе прощение именами бывших союзников. Кто-то просто понял, что леди Тенеплета больше не может защитить даже себя.

Мираэль не винила их. Предательство было всего лишь выбором, сделанным вовремя. Этому она сама учила людей много лет.

Она меняла дороги, имена и лица. Ночевала в сторожках, угольных ямах, однажды даже под телегой с мёртвыми. Не задерживалась нигде дольше двух ночей. Стоило решить, что след потерян, как в ближайшем городе начинали спрашивать женщину, которая не показывает правую ладонь.

Тогда Мираэль снова уходила.

Какое-то время её укрывали эльфы.

Остатки одного из легионов Азура возвращались домой после той битвы. Они потеряли бога, половину командиров и не понимали, кому принадлежат теперь их клятвы. Мираэль пришла к ним под лицом чистокровной магессы, назвалась именем из списка погибших и предъявила коды Магистериума. Эльфы дали ей место у огня.

Две седмицы она шла с ними. Днём слушала разговоры, ночью составляла в уме новую сеть. У эльфов оставались оружие, связи с родовыми домами, обида и стыд за поражение. Нескольких правильных слов хватило бы, чтобы сделать из них начало новой силы.

Осколок Нергал, вплавленный в ладонь, пульсировал под иллюзией и нашёптывал именно такие слова.

Скажи им, кто виноват.

Дай им врага.

Верни себе то, что они отняли.

Мираэль почти послушалась.

А потом в лагерь прибыл гонец дома Силь’Верен. Он привёз весть: уцелевшие эльфийские легионы прекращали старую вражду и присоединялись к защите городов. К письму приложили перечень разыскиваемых магистров. Имя Мираэль стояло первым.

Из темноты она видела, как командиры сравнивали описание с лицами у костров. Один вспомнил её голос, другой её вредную привычку постукивать пальцем по столу. К рассвету собирались проверить всех магов.

Мираэль ушла ночью, оставив под одеялом свёрнутый плащ и иллюзию спящей женщины. Когда поднялась тревога, она уже переходила реку выше по течению.

После этого эльфийские леса тоже перестали быть для неё убежищем.

Люди помнили Шпиль. Одни бароны были мертвы, другие клялись новому союзу. Храмы закрывали двери перед именем Нергал. Прежние агенты исчезли или служили тем, за кем Мираэль приказывала следить.

Оставались только старые коды, несколько тайников и осколок.

Этого когда-то хватило бы, чтобы начать войну.

Пять дней назад багровая вена на её ладони вспыхнула так ярко, что прожгла иллюзию. Мираэль упала посреди каменной россыпи, уверенная, что Нергал наконец вырывается наружу. Но вместо голоса пришла тишина. Не привычная пауза между словами а полное отсутствие того, кто все эти месяцы дышал и думал вместе с ней.