Мираэль подошла к зеркалу, в последний раз посмотрела на своё отражение — на полукровку с шрамом на скуле, с седой прядью в чёрных волосах, с глазами, которые видели слишком много смертей.

— Ты прошла Кристаллические поля, — сказала она. — Ты пережила бараки, голод, смерть матери. Ты убила первого агента и заняла его место. Ты пережила десятки предательств и стала сильнее. Ты шпионила за баронами, за дворфами, за всеми, до кого могла дотянуться. Ты — тень, которую никто не может поймать.

Она помолчала.

— Этот человек — всего лишь очередная ступень. Или моя могила. Узнаем. Это будет интересно.

Она наложила иллюзию. Лицо её разгладилось, уши вытянулись, глаза приобрели холодный золотистый отлив. В зеркале снова стояла совершенная эльфийская леди, чей авторитет не смел оспаривать никто и никогда.

— Игра продолжается, — прошептала она, погасив багровый кристалл.

Комната погрузилась в темноту — такую густую, что даже иллюзии на стенах исчезли, растворились в ней. Только слабое свечение амулетов на её груди напоминало о том, где она находится.

Где-то там, за горами, человек, которого она назвала инструментом, уже готовился к следующему удару. Он не знал о ней ровным счётом почти ничего. Он не знал, что его судьба, как она думала, уже сплетена с её планами. Но он скоро узнает и поймёт. Письмо, которое она отправила, скоро будет у него. И тогда начнётся настоящая игра — игра теней, в которой ставки выше, чем жизнь.

Мираэль осталась сидеть в темноте, глядя на потухший кристалл, и улыбалась. Её улыбка не предвещала никому ничего хорошего, и если бы её кто в этот момент увидел, то его бы бросило в неконтролируемую дрожь.

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С.

Время: одновременно с главой 16

Место: Небесные чертоги, покои Кователя

В этом месте не было тронов из обсидиана, багрового света и эфирных линий, пульсирующих в такт гневу богов. Покои Кователя не походили на чертоги других — ни золота, ни мрамора, ни иллюзий величия, ничего из того напускного, что так нравилось остальным. Простая на первый взгляд кузница, но она была среди звёзд. Каменный пол, иссечённый копотью тысячелетий, горн, в котором вместо угля горела эфирная пустота, стены, сложенные как будто из грубого камня с вкраплениями забытых всеми руд. Вместо окон здесь была огромная стена из материала напоминающего чистое стекло — или то, что смертные назвали бы стеклом, — выходящая прямо в бездну, на далёкие миры и Красные горы, где теплилась искра сопротивления.

Кователь стоял у этого окна, широкоплечий, коренастый, в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, перепачканном угольной пылью. Его руки, покрытые старыми шрамами от ожогов и осколков, покоились на подоконнике. Он мог бы давно убрать эти шрамы, но они были напоминанием о его труде. Густая седая борода, заплетённая в косицы, была единственным украшением, которое он себе позволял. Долгие годы он смотрел на мир, который сам помогал создавать, и в его глазах была не радость творца, а древняя, глубинная печаль.

Тишина в кузнице была особенной — она не давила, а создавалось впечатление что она слушает. Молоты без движения замерли у наковален, меха не раздували пламя эфира, казалось, что воздух здесь звенит от невысказанных слов. Кователь не обернулся, когда позади него, в центре комнаты, начала сгущаться тьма. Не та тьма, что опускается на смертных с заходом солнца. Пустота, в которой не было ни звука, ни света, ни самого времени.

Проекция Верховного бога не имела формы. Она была — и этого было достаточно. Сгусток присутствия, от которого эфир в стенах кузницы начинал течь быстрее, а камни — едва заметно вибрировать.

— Ты молчишь, Кователь, — сказал Верховный. Голос его не прозвучал — он проник прямо в сознание, заполняя каждую клетку, каждую мысль. — Ты знаешь о людях больше остальных. Ты был там, когда создавали людей.

Кователь молчал долго. Так долго, что, казалось, время в кузнице замерло, ожидая ответа. Пальцы его, мозолистые, в старых шрамах, чуть заметно сжали край подоконника.

— Я помню, — наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, как далёкий камнепад. — Они были чисты. Не испорчены эфиром. Другие. Не как мы.

— Другие? — переспросил Верховный, и в этом одном слове было и любопытство, и лёгкое презрение, и что-то ещё, чему Кователь не дал названия.

— Мы созданы из эфира. Мы — его часть. А они… — Кователь на мгновение запнулся, подбирая слова, которых не хватало даже богам. — Они были пусты изначально. В хорошем смысле. Не замутнены. У них не было нашей силы, но у них была чистота. Им не нужно было верить в себя — они просто были. Они строили этот мир.

— А теперь? — голос Верховного стал тише, почти человеческим.

— А теперь мы сами толкаем их к гибели и разрушению мира. — Кователь повернулся от окна, и в его глазах, древних, как этот мир, блеснуло что-то, похожее на боль. — Кристаллические поля. Рабство. Кровь, которую мы пьём через веру. Они стали расходным материалом. Удобрением для наших кристаллов.

Верховный бог не ответил сразу. Его проекция чуть заметно пульсировала, как будто он обдумывал слова Кователя, взвешивал их на незримых весах.

— Ты на их стороне? — спросил он наконец, и в этом вопросе не было угрозы. Только констатация факта, в общем то не требующая ответа.

Кователь посмотрел на свои руки — руки, которые ковали оружие для богов и простые плуги для людей, которые помнили тепло первого горна и холод последней битвы.

— Я на стороне истины, — ответил он, и голос его стал твёрже, чем когда-либо за последние тысячелетия. — Если они выживут, возможно, мир заслуживает нового начала. Если нет… значит, мы все заслужили забвение, как и этот мир.

Тишина стала абсолютной. Эфирные потоки в стенах кузницы замерли, камни перестали вибрировать. Даже далёкие звёзды за стеклянной стеной, казалось, притихли, вслушиваясь в слова бога-кузнеца.

— Да будет так, — произнёс Верховный, и в этом не было ни одобрения, ни осуждения. Только принятие. — Ты сказал правду, не стал юлить. Редкость среди нас.

Проекция начала таять, растворяться в воздухе, как иней на утреннем солнце. Через мгновение в кузнице снова остался только Кователь.

Он постоял ещё немного, глядя на то место, где только что была проекция. Медленно повернулся к окну — посмотрел туда, где за Красными горами теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая.

Кователь отошёл от окна, направился к наковальне. Взял в руки молот — простой кузнечный что для тонкой работы. Из ящика под верстаком достал маленький, тускло мерцающий кусочек стали — не простой металл, а тот самый что хранил память о первых людях.

Он начал ковать.

Не оружие. Не доспехи. Что-то маленькое, почти незаметное — устройство, которому смертные не сразу бы подобрали название «Искра». Пальцы его, грубые и мозолистые, двигались с удивительной нежностью, как будто он держал не раскалённый металл, а новорождённого.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, не отрывая взгляда от заготовки, — это поможет тому, кто не слышит эфира. А если нет… — он не договорил.

Молот опускался на наковальню, звон его разносился по кузнице, смешиваясь с тишиной вечности.

За окном тем временем занимался рассвет над Красными горами. Предзнаменуя новый день.

Конец II Акта.

«Кователь выковал мир, но только человек может вдохнуть в него жизнь».

--- Из «Песни о кузнецах»

Глава 18. Пыль веков

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С.

Время: Вечер — ночь

Место: База Лекса, командный центр и другие отсеки

Прошло три дня после возвращения послов. За это время база жила своей привычной, напряжённой жизнью: в кузнице Кор-Дума стучали молоты, гоблины торговали на нижних ярусах, иногда по привычке пытаясь стащить то, что плохо лежит. Орки со всем своим усердием тренировались в дальних залах. Лаэрон, прибывший вместе с Айрин, уже полностью освоился и помогал разбирать эльфийские донесения. Но все ждали этого вечера — совета, на котором должно было решиться, как они будут действовать дальше.