Темнота, как бывает на юге, накрыла кораблик одномоментно. Только что солнце висело над горизонтом, окрашивая воду в медь, — и вот уже непроглядная чернота, и только звёзды над головой да фосфоресцирующая полоса за кормой. Для обычных мореходов это означало бы остановку: убрать парус, лечь в дрейф и ждать рассвета, молясь, чтобы не налететь на скалы. Но команда драккара разницы не заметила. ПНВ давал чёткую картинку. Компас держал курс.

Когда ветер окончательно стих, с удвоенной энергией налегли на вёсла. Менялись каждые полчаса. Опыт был у всех, кроме части дружинников Бабки, но и те быстро перенимали ритм, глядя на соседей. Драккар шёл ровно, без рывков, рассекая чёрную воду, и за кормой тянулся длинный, слабо светящийся след.

Уже под утро, когда небо на востоке начало сереть и задул небольшой ветер, подняли парус. Латинский треугольник поймал воздух, натянулся, и корабль, чуть накренившись, прибавил ход. Сергей стоял у борта и смотрел на далёкий берег, ещё скрытый дымкой. До Тмутаракани оставалось совсем немного, но к началу атаки они уже не успевали. Нет, шанс был, но состоял он из нескольких «если». Если ветер не стихнет. Если не нарвутся на ещё одну засаду. Если римляне задержатся хотя бы на час. Главным из этих «если» был ветер. Сергей поднял голову, посмотрел на надутый парус и подумал, что сейчас они — просто щепка в руках стихии. И от того, как ляжет эта щепка на воду, зависит судьба двух князей. И, возможно, всей Руси.

Но щепке повезло. С рассветом поднялся ветер — почти ураган, ударивший в парус с такой силой, что мачта застонала. Драккар буквально полетел вперёд, разрезая форштевнем волну, и пенные буруны расходились от бортов, как крылья гигантской птицы. Сергей стоял на носу, до боли в глазах вглядываясь в темнеющий впереди берег. Бинокль прыгал в руках, горизонт плясал, и он с трудом удерживал картинку. Он боялся увидеть густой чёрный дым — тот что поднимается над взятым и сожжённым городом. Дыма не было. Зато он увидел другое.

Тмутаракань осаждали.

Перед ним открылась картина, от которой перехватило дыхание. Полукольцом, охватывая город с суши, рассыпалась конница — тысячи три, если не больше. Хазары и печенеги, лёгкие всадники в кожаных доспехах, с луками и арканами, кружили на дистанции, не приближаясь к стенам, но и не давая никому выйти. Их задача была ясна: блокировать, отрезать, не дать прорваться гонцам.

Ближе к стенам, под прикрытием больших овальных щитов, выстроилась ромейская пехота — скутаты. Тяжёлые, в кольчугах и шлемах, они держали строй, и их «черепаха» медленно, но неумолимо приближалась к восточной стене. За ними, на руках, тащили четыре длинные штурмовые лестницы и таран, обитый медными полосами. Чуть поодаль, на небольшом возвышении, стояли два онагра — лёгкие метательные машины, — и расчёты крутили вороты, посылая камни в частокол. Брёвна трещали, щепа летела, и в нескольких местах уже зияли проломы.

За спинами осаждающих, у самого берега, покачивались на якорях корабли. Шесть дромонов, несколько хеландий, десяток драккаров. С них, как муравьи, сновали лодки, перевозя на берег последних легионеров. Сергей разглядел катапульты, установленные на носах самых крупных дромонов, и понял: римляне основательно готовились к полномасштабному штурму, в том числе с моря.

Позади скутатов, в центре боевого порядка, стояли варяги. Кольчуги до колен, длинные топоры на плечах, круглые щиты. Они не суетились, не перекрикивались. Просто ждали. Ждали, когда первая волна прорвёт стену, чтобы броситься в пролом и довершить дело. Элита. Две группы минимум по пять сотен отборных головорезов.

Сергей перевёл взгляд на город. Частокол был пробит в нескольких местах, две угловые башенки пытались гореть, и жиденький чёрный дымок от смоляных стрел поднимался к небу. Но на стенах ещё стояли люди. Он видел щиты с княжеским трезубцем, видел бородатых воинов с мечами и топорами, видел, как кто-то в алом плаще — сам Мстислав? Или Владимир? — перебегал от пролома к пролому, указывая мечом. Гарнизон держался.

На борту готовились. Дронов сам стоял у носового орудия — стомиллиметровой пушки, самой мощной из тех, что перетащили на драккар. Ствол, усиленный тремя муфтами, был нацелен на первоочередную угрозу: «черепаху», подбиравшуюся к восточной стене. Расчёт работал молча, без суеты — забили заряд, уложили ядро, прибили пыж.

Бородин довернул драккар, подставляя борт под нужный угол, и коротко бросил:

— Парус долой.

Полотнище упало, и корабль, потеряв ход, закачался на волне. Гребцы подняли вёсла, ожидая команды.

— Огонь, — негромко сказал Дронов, и фитиль коснулся запала.

С дистанции четырёхсот метров носовое орудие изрыгнуло столб белого дыма. Тяжёлое чугунное ядро с воем пронеслось над водой и ударило прямо в гущу ромейской «черепахи». Щиты разлетелись, строй смешался, десяток тел остались лежать на песке. Крики, вой — ромеи, только что уверенные в своей неуязвимости, заметались в панике.

На драккаре же никто не кричал. Команды отдавались обычным, негромким голосом. Люди работали. Заряжающие уже проталкивали банник в ствол, артиллеристы подтаскивали новый заряд. Барабан на корме забил, задавая ритм гребцам, и вёсла опустились в воду.

Пока пушку перезаряжали, Бородин довернул корабль, выводя его на новую цель. На этот раз — ближайший дромон, стоявший на якоре у берега. Две зажигалки, переделанные из пиротехнических ракет, ушли с направляющих одна за другой, прочертив огненные дуги. Первая ударила в борт и, не причинив вреда, зашипела, упав в воду. Вторая же врезалась в сложенный на рее парус. Тот вспыхнул, как свечка, и пламя, подхваченное ветром, побежало по такелажу, перекидываясь на мачту.

Драккар снова довернул. Удары барабана ускорились вместе со взмахами гребцов — корабль набирал ход, выходя на новую позицию. Потом барабан резко умолк, и в наступившей тишине носовое орудие вновь взревело, окутавшись дымом. Ядро пошло низко, ударило в землю перед «черепахой», и, отрикошетив, срезало её левый угол. Крики, вой — строй смешался окончательно, и ромеи, бросая лестницы, начали отступать.

А с дромонов уже заметили новую угрозу. На палубах засуетились, забегали, и на ближайшем корабли начали разворачивать в сторону неожиданной угрозы катапульту.

Сергей знал: даже одно попадание по их судёнышку наделает много бед. Борта у драккара были низкими, обшивка — пусть и усиленная, но не рассчитанная на прямое попадание камня. Пробоина ниже ватерлинии — и они пойдут ко дну раньше, чем успеют перезарядить пушку. Остальные тоже знали это. Поэтому нельзя допустить, чтобы ромеи открыли огонь.

Барабан зачастил, вёсла взбили воду, драккар рванулся вперёд, сокращая дистанцию. Сто метров — расстояние, на котором картечь работает лучше всего. Сто метров — и барабан смолк.

— Пли!

Весь правый борт окутался дымом. Картечь ударила по палубе дромона, буквально выкашивая всё живое. Люди падали, не успев закричать, щиты крошились от попаданий мелких, но злых железяк, катапульта, уже наведённая на драккар, замерла с обвисшими верёвками — её расчёт лежал тут же, на палубе. Следом полетела зажигалка, поджигая всё, что не убила картечь.

Драккар разворачивался — носом к берегу, другим бортом к третьему дромону. И с того дромона, не дожидаясь, пока их постигнет та же участь, уже выстрелили. Камень пронёсся над водой и упал так близко, что брызги окатили Сергея, Бородина и весь расчёт носового орудия.

Барабан заработал с удвоенным темпом. Гребцы налегли, буквально подтаскивая драккар на дистанцию эффективной стрельбы. Уключины скрипели, вёсла гнулись, пот заливал лица. Сто пятьдесят метров. Сто тридцать. Сто.

— Пли!

Выстрел — и тут же зажигалка. Картечь ударила в борт, в надстройки, в людей, столпившихся у катапульты. Палуба дромона превратилась в месиво из крови, обломков и тел. Катапульта, так и не сделавшая второго выстрела, была разбита вдребезги, её деревянные части горели. Вой, крики — те, кто уцелел, прыгали за борт, не дожидаясь, пока огонь доберётся до них.